Алексей Алексеев – Бизнес-классом до Мальдив. Fasten your seat belts (страница 6)
А бабушка осталась одна. С маленьким сыном на руках. Но характер у неё был железный. Поднялась, выстояла, даже снова вышла замуж за Германа Константиновича Алексеева[6].
https://pamyat-naroda.ru/heroes/person-hero122630606/?ysclid=meral1vwnc627151609
Герман Константинович тоже прошёл войну. Призван был в феврале сорокового года, через Пастуховский военкомат Ижевска. В составе миномётного взвода 127-й стрелковой дивизии участвовал в тяжёлых боях 4-го Украинского фронта. Этот фронт появился в октябре 1943 года на базе Южного, наступал на Ростовском направлении, освобождал Донбасс, блокировал Крым. Затем фронт был расформирован, но уже в августе 1944-го создан заново – и снова пошёл вперёд, теперь уже в направлении Чехословакии.
Герман Константинович прошёл весь путь до конца. Был контужен в ноябре 43-го, лечился в эвакогоспитале № 2904, но вернулся в строй и служил до июля 46-го.
Пожалуй, самый тяжёлый эпизод его боевой биографии пришёлся на январь 1945-го. 18-я и 1-я гвардейская армии в составе 4-го Украинского фронта шли в Западно-Карпатской операции – освобождали север Словакии. А 38-я армия – юг Польши. Немцы и венгры отступали организованно, на лыжах, с гранатомётами, минами и пакостной привычкой минировать всё, что не приколочено. Но и наши были не лыком шиты: десанты на САУ, зенитки по пехоте, передовые группы без сплошного фронта – тактика в духе «пока ты думаешь, мы уже тут». Горные тропы, обледеневшие дороги, снежные заносы – фронт двигался, как мог, но уверенно. За десять январских дней прошли до двухсот километров. И освободили немало: Словакию, Польшу – и позже Чехословакию.
После войны Герман Константинович ушёл на завод. Станки, металлы, чертежи – всё это было ему понятнее, чем разговоры. Он был не из тех, кто жалуется или рассказывает о войне в красках. Не ныл, не гремел орденами. Просто приходил, садился к окну с газетой и молчал.
Отца он воспитывал. Строго, но не жестоко. Скорее, по-военному: дисциплина, молчание, ответственность. Но и понимания между ними было не слишком много. Отношения – как дверца шкафа, которая вроде бы и открывается, но скрипит каждый раз. Воспоминание об этом у отца хранилось в одном эпизоде: он рассказывал, как однажды, будучи совсем маленьким, сбежал из дома. На сеновал. Прятался там среди сухого сена, пока бабушка не нашла – с красными от слёз глазами, со сбившимся дыханием, с дрожащими руками. Она плакала – не ругала, не кричала, просто села рядом и гладила его по спине, пока он сам не заплакал.
Но годы шли. Что-то срасталось, что-то нет. Только одно не подлежало сомнению: уважение. Глубокое, тихое, как устье реки. Настоящее. Потому что, когда пришло время, отец не стал брать фамилию кровного отца – того самого, что исчез с вещмешком. Он выбрал фамилию Германа Константиновича. И отчество тоже – без колебаний. Рудольф Германович Алексеев.
Я тогда даже не знал этой истории. Просто в детстве не задумывался, как фамилии переходят из одного поколения в другое. А потом, когда я был уже взрослым, в родительский день отец неожиданно сказал:
– Поехали со мной на кладбище. Я хочу навестить отца.
Мы поехали. Долго искали могилу: старое кладбище, плиты разномастные, деревья, как будто выросшие прямо из памяти. Нашли. Я стоял, глядя на камень – аккуратный, без пафоса. И вдруг заметил:
– Пап, а у тебя же фамилия должна быть не Алексеев. Воротов, так?
Отец кивнул, чуть улыбнулся, но глаза у него были влажные.
– Должна, но я не захотел.
Он не сказал, почему. Но я и не спрашивал. Потому что иногда уважение – это и есть форма любви. Только без слов.
В 1947 году отец поехал в пионерский лагерь – не на каникулы, а, по сути, в новую главу детства. Бабушка устроилась туда бухгалтером – это давало и крышу над головой, и хоть какую-то стабильность после войны. Лагерь стоял среди сосен, пахнущих смолой и солнцем, с деревянными корпусами и пыльными тропинками, по которым бегали босоногие мальчишки. Воздух был такой, что, казалось, можно пить его ложками – с привкусом костра, хвои и речной прохлады.
Отец тогда был третьеклассником – худеньким, упрямым, с глазами, в которых уже жила тревога. Он рано понял, что быть маленьким – не значит быть слабым.
Однажды в лагерь завезли целую группу ребят из ремесленных училищ. Старше, дерзче, с прищуром на лице и цигаркой за ухом.
– Они были как киношные хулиганы, – вспоминал отец. – Знали слова, которые нам не говорили дома. В тихий час заворачивали матрасы и подушки в простыню, выскакивали из корпуса и бежали до деревни.
В соседнем селе их уже ждали – там дефицитные лагерные принадлежности с радостью меняли на хлеб и папиросы.
– Они же и угостили меня первой, – говорил отец с той самой грустной полуулыбкой, с которой взрослые вспоминают глупости детства. – Я кашлял, задыхался, но стоял и делал вид, будто всё по-настоящему. Потому что хотелось быть «своим».
Отец курил украдкой – за корпусом, у ручья. Дым горчил, резал горло, но это был дым взросления. Или иллюзии взросления.
Однажды бабушка отправила его в аптеку. Жаркое июльское утро, дорога в пыли, солнечные пятна на плечах. И вот – шаг в сторону. Щёлкнула спичка, затрепетал огонёк. Казалось, что никто не увидит, никто не узнает. Но мама – она ведь всегда чувствует.
Когда он вошёл в комнату, бабушка подняла на него взгляд. Долго молчала. А потом подошла, положила руку на плечо и сказала тихо, почти шёпотом:
– Сынок… что же ты делаешь?
Без осуждения, без ярости. В этом голосе было что-то такое, что кололо сильнее любого наказания. Там были усталость, боль, разочарование… и всё равно – любовь. Такая, что на минуту стало невыносимо стыдно. Не перед ней – перед собой.
– Она даже не повысила голос, – вспоминал отец. – Просто посмотрела так, что мне стало стыдно до глубины души. Я почувствовал себя маленьким, виноватым, но при этом – по-настоящему любимым. И с того дня – ни одной затяжки. Как отрезало. Такой вот воспитательный приём.
Впрочем, правда и путь – две вещи, которые отец привык искать с детства. И в какой-то момент этот путь привёл его очень далеко – в буквальном смысле.
Папа тогда готовился к дембелю. Армия, как любой закрытый мир, сжималась до одной цели – вернуться. Но как вернуться, куда? Вернуться – значит, выбрать. А он хотел не просто демобилизоваться, а вырасти. Стать кем-то. Сделать что-то настоящее.
И тут как раз приехали вербовщики. Чёткие, бодрые, как с агитплаката, они сыпали фактами и обещаниями: работа в Сибири, тушение лесных пожаров, форма, слава, польза Родине.
– Прыгал с парашютом? – спросил молодой мужчина, листая анкету отца.
– Двадцать восемь раз, – ответил отец.
– Отлично! Значит, ты нам подходишь! – И сжал руку с уважением, от которого внутри становится немного теплее.
Это было начало шестидесятых – время, когда слово «тайга» звучало как зов. Молодёжь ехала туда не только за рублём, но и за ветром в лицо, за костром под звёздами, за мечтой, которую ещё можно было трогать руками.
– Квартиру дадим. Зарплату – выше средней, – подмигивали вербовщики.
– Выбирай: Пермь, Новосибирск или Якутск?
Отец долго не думал.
«Пермь – это почти как Ижевск. Знакомо, скучно. Новосибирск – слышал, в какой-то глуши поселят. А я что – зверь лесной? Хочу и на танцы сходить, и людей видеть, и, может быть, девушку встретить… Значит – Якутск», – решил он.
Только романтика началась ещё до прибытия. Ехали на поезде, потом тряслись в автобусе. Где-то под Читой плясали чечётку на автовокзале – не от счастья, а чтобы согреться в 40-градусный мороз. У отца была модная дембельская шапка – щегольская, но почти декоративная: налезала только на одно ухо и больше годилась для фотосессии, чем для Якутии.
Когда добрались, оказалось, что набрали слишком много желающих. Штат – на семь человек. А приехало тринадцать.
– Ребята, вы как с луны. Какие квартиры? Ищите жильё сами, а мы потом аренду оплатим, – развёл руками начальник, не слишком заботясь о новеньких.
Первые ночи отец с товарищами провели в гостинице «Лена». Дом на сваях – из-за вечной мерзлоты в Якутске здания не ставили на землю. Снаружи казалось, что гостиницу поднимают на цыпочки. Внутри же были горячее водоснабжение и бесплатный чай – роскошь, за которую можно было влюбиться в любую мерзлоту.
Но счастье длилось недолго. В город прибыла делегация работников сельского хозяйства Севера, и парней попросили – как бы вежливо – освободить номера.
Что делать? Города они не знали, знакомых не было. И вот тогда в их жизни появилась добрая горничная. Женщина, неравнодушная к тому, что ребята дрожат от холода и растерянности.
– У меня подруга живёт с сыном, – сказала она. – Дом свой, может, приютит.
Дом был скромный, но тёплый, с печкой, запахом хлеба и пятилетним сыном хозяйки, который вечно путался под ногами. Единственное «но»: глава семьи, муж-китаец, был в отъезде.
Когда он вернулся – эффект был как в кино.
– Мы ждали щуплого старичка, – рассказывал отец, – а в дом зашёл «шкаф». Ростом под два метра, с плечами, как у шкафа-купе. Он не кричал – просто посмотрел и сказал: «Это ещё что такое?»