Я на мгновение замолчал. Море шумело, как будто знало, что будет дальше.
– А потом случилось страшное. Настал день родительского собрания. Конец четверти. Мама ушла в школу – весело, с планами по дороге заскочить за халвой. Вернулась другой. Сжавшая губы. Нахмуренная. Глаза строгие, как у пионервожатой перед линейкой. Позвала меня в зал, села на стул и сказала тихо, даже как-то по-доброму, но с тем самым родительским фокусом в голосе, от которого никуда не деться: «Сын… дай мне честное пионерское, что всё хорошо».
Я глянул на неё – и понял: не смогу соврать. Никак. Потому что «честное пионерское» для меня было как присяга. Святая. И я раскололся. Во всём. Пока я говорил, голос дрожал. Мне казалось, даже стены сжались. Как будто им тоже стыдно. А потом…
– Потом что? – спросила Лара, почти шёпотом.
– А потом мама долго кричала. Очень долго. Говорила, что я недостойный сын своих родителей. Что обман – худшее, что может быть. А потом… потом без жалости отдубасила меня лыжной палкой. Так, что я запомнил на всю жизнь. И она – тоже.
Я вздохнул. Вечернее солнце скользнуло по воде, золотя морскую гладь. Тепло было. Но внутри поднималась лёгкая прохлада памяти.
– Мне стыдно было за то, что пытался всех перехитрить. За то, что хотел быть «лучше» с помощью фальши. И, знаешь, с тех пор я убедился: если человек внутри – пустышка, но красиво себя подаёт, строит из себя умного, сильного, успешного… это всё мыльный пузырь. А они, как известно, рано или поздно – лопаются. И очень некрасиво.
Я глубоко вдохнул, будто хотел вдохом сдуть ту давнюю вину, но она сидела крепко.
– Признаюсь, – продолжил я чуть тише, – это ведь был не единственный мой обман. Я тогда уже знал, как делать вид. Но однажды перешёл границу.
Лара обернулась, слушая внимательно.
– Пацаны постарше… – я усмехнулся, криво, без веселья. «Наставники» научили меня подворовывать в ЦУМе. Всё делалось легко, почти театрально, благодаря какой-то фантастической безалаберности взрослых. В отделах стояли витрины – стекло на которых можно было просто… сдвинуть.
Я помню тот день до деталей – влажный воздух, как будто только прошёл дождь, скользкий кафель и это клокочущее ощущение в груди, когда ты вроде бы ещё ребёнок, но уже нарушаешь закон.
– Лёха! Смотри, продавщица отвернулась! – шептал мне в ухо Колька. Его дыхание было горячим, как от утюга. – Давай скорее, я пока буду на шухере.
Я дрожал. Не от холода – от адреналина. Тихонько пододвигал стекло, как в фильме про шпионов, пальцем подцеплял серёжки. Тогда мне казалось – сокровища. Блестящие, как у королевы. На деле – обычная бижутерия, но для меня они были как золотые слитки.
Прятал в карман, прикрывал рукой, и мы, не сговариваясь, мчались за угол, как будто нас гнал сам Шерлок Холмс. Падали на землю – не от усталости, а чтобы сердце пришло в себя. Оно било так, что мне казалось – грудь вот-вот треснет. Это была странная смесь эйфории и ужаса. Восторг – от того, что «удалось». Страх – что вот сейчас… поймают.
– И вас не поймали? – спросила Лара.
– Ни разу. Ни одного раза. – Я покачал головой. – Мы тогда вообще думали, что непобедимы. Украденные побрякушки продавали знакомым на окраине пацанам, у которых были деньги, – они скупали всё. Иногда даже не глядя. Мы чувствовали себя взрослыми и заработанное делили поровну.
Но в какой-то момент сказка закончилась. В ЦУМе, видимо, кто-то догадался. Витрины закрепили, охрану усилили. И наш «бизнес» рухнул.
Я замолчал. Море плеснуло ближе к берегу, как будто слизывало воспоминание.
– Но к тому времени, – сказал я после паузы, – я успел накопить целое состояние. Восемь рублей. По тем временам – огромные деньги для школьника. И на них я, не раздумывая, купил свою мечту – фотоаппарат «Смена-8М». Чёрный, увесистый, пахнущий новой техникой. Я был влюблён.
Лара улыбнулась:
– И родителям сказал, что это тебе в фотокружке выдали?
– Ага, что, мол, дали на дом – попрактиковаться. Они поверили. Я серьёзно втянулся. Настолько, что «Смена-8М» вскоре показалась мне слишком простой, почти игрушечной. Я её продал, добавил денег и купил «Вилию-Авто» – полуавтомат, настоящий зверь среди фотоаппаратов той эпохи. Он был раза в четыре дороже, с чернёным корпусом, щёлкающим затвором и тяжёлой увесистой тушкой. С ним я чувствовал себя уже не мальчишкой, а почти профессионалом.
По выходным дома меня будто не существовало.
– Лёша, сын, ты где? – звала мама с кухни. – Поедем в лес, на пикник?
– Мам, ну какой лес! У меня… лаборатория! – кричал я в ответ, запираясь в ванной.
Моей лабораторией действительно была ванная комната. Весьма условная, но в моих глазах – святая святых. Я вешал на дверь табличку «не входить» – самодельную, на нитке, и превращал пространство с кафельными стенами в магический театр. Тёплая вода набиралась в миски: в одной был проявитель, в другой – закрепитель, третья ждала фотобумагу.
Поначалу я делал всё вслепую, как под землёй, всматриваясь в темноту, будто был слепым алхимиком. Потом раздобыл где-то красную лампочку, установил её вместо обычной – и всё стало по-настоящему. Я чувствовал себя причастным к тайне.
Каждое проявление – это был спектакль. Я засовывал бумагу в ванночку, замирал… и ждал. Минуту, две, три. И вдруг в серой, молочной пустоте медленно проступали черты – лица, линии домов, собачьи уши, шапка друга… Это было настоящее волшебство. Момент, когда из ничего рождалось что-то живое.
Я снимал всё, что видел. Друзей, прохожих, окна домов, подворотни, кошек, снег на подоконниках. Эти снимки, чёрно-белые, пахнущие уксусом и фотохимией, до сих пор остались в моей памяти, как самые яркие отпечатки детства. Странно, да? Самые яркие – и чёрно-белые. Но они были честными. Ни одного фильтра. Ни одной маски. Ни одной отредактированной эмоции. Только свет, тень и мгновение, которое я поймал. Навсегда.
Я посмотрел на Лару. Она молчала, а потом тихо сказала:
– Странно… ты рассказываешь это – и я чувствую, как будто я тоже жила в том дворе.
Я усмехнулся.
– Просто всё настоящее, Лара, живёт вот в таких историях – где ты врёшь, падаешь, воруешь, боишься, учишься, – и всё равно идёшь дальше.
Она кивнула, и в её взгляде появилась какая-то детская нежность.
– Может, и правда… день без телефона – это подарок?
Лара встала и, не говоря ни слова, направилась к воде. Я проводил её взглядом – её лёгкое платье колыхалось на ветру, как парусник, уходящий в тихое море. Она захотела побыть одна. А меня… меня уже было не остановить.
Я закрыл глаза – и будто нажал внутреннюю кнопку перемотки. Стук сердца стал глухим, как будто вдалеке кто-то забивал колышки.
Пыль, трава, палатка, кипяток в кружке. Лето. Полевая работа. Мне лет десять.
Отец работал геодезистом в Ижевске и однажды взял меня с собой «в поля». Для него – работа, а для меня – настоящая экспедиция. Мы жили на природе целую неделю. Я умывался ледяной водой прямо из ручья, пил её – и казалось, вкуснее ничего нет на свете. Утром просыпался от птичьих криков и стрёкота кузнечиков. А вечером мы грелись у огня и разговаривали.
Чтобы мне не было скучно, отец вырезал мне пикан – трубочку, из которой можно было плеваться ягодами бузины. Сначала он просто дал мне её, улыбнулся:
– Тренируйся, но в людей не целиться.
Я смеялся, как безумный, и с упоением стрелял ягодами по пням, по листьям, по шишкам. Это было волшебство – простое, дикое, настоящее.
Вечером мы приехали домой, я завалился в кровать, уставший, но счастливый. А утром… утро стало кошмаром.
Я встал, подошёл к зеркалу – и не узнал себя. Губы вздулись, как будто меня искусал рой пчёл. Руки и ноги покрылись волдырями размером с монеты. Жгло, чесалось, болело так, что хотелось завыть.
– Ма-ма… – промямлил я, еле раздвигая губы.
– Господи, Лёша! – Мама подбежала, в панике потрогала мой лоб, руки. – Ты что ел? Что пил? Это аллергия! Надо срочно к врачу!
Отец выскочил на улицу, поймал первую попавшуюся машину, буквально втолкнул нас в салон:
– Ребёнку плохо! Везите, пожалуйста, в больницу!
Врач долго меня осматривал, щурился, кивал, а потом задал один-единственный вопрос, почти будничный:
– Не трогал ли большое такое растение, с зонтиками наверху и резными листьями?
Я кивнул. Папа побледнел. Оказалось, что мой волшебный пикан был вырезан из борщевика. Его сок – это яд, особенно под солнцем. Он сжигает кожу, превращает её в уязвимую плёнку, которая вздувается и гниёт. Я провёл месяц в мучениях. Раны болели, лицо чесалось, руки ныли.
Рудольф Алексеев
А на ногах до сих пор остались шрамы – такие, что можно было бы нарисовать карту моего детства. Маршрут ошибок, открытий, боли и роста. И, как ни странно, благодарности – за то, что выжил. За то, что понял: даже игра может оставить ожог. А доверие – иногда оборачивается болью.
После того лета я стал осторожнее. Точнее – чуть взрослее. Казалось бы, всего несколько ожогов, но как будто кожа с души тоже слезла, оголив что-то настоящее. Я начал искать, как стать сильнее – не только телом, но и изнутри.
После летних каникул я с радостью возвращался в школу. Там меня ждали друзья – Исик и Весик. Постепенно вокруг нас собралась компания девчонок, и в итоге мы стали самой заметной группой в классе.
Девчонки в нашей компании были полные противоположности нам – из интеллигентных семей, воспитанные, аккуратные. Ольга Руднева, моя соседка по парте, часто выручала – давала списывать контрольные и вытягивала по алгебре. Настя Хабибуллина нравилась Игорю – между ними даже что-то было, но в жизни они так и не сошлись. Лена Кулинич – дерзкая, не красавица, но с характером. Вся семья у неё врачи, сама потом закончила мединститут, вышла замуж за моего одногруппника и рано ушла – в сорок два года умерла от рака, оставив сына. А Света Смородина – дочка артиста, из театральной семьи, яркая, весёлая. Мы с Валерой по очереди за ней ухаживали.
