Алексей Албаров – Белка в колесе (страница 3)

Потом медленно повернулся ко мне, лицо – маска изумления:

– Это… твой сын?

Димка был его копией.

– Да, – кивнула я. – И он неплохо говорит по-французски, – добавила тихо, больше для себя. – Прости, нам надо идти.

На следующий день я шла на работу с чувством лёгкого подвоха. Но… деньги! Пусть небольшие, но реальные. Да и тянуло туда магнитом абсурда.

Едва переступила порог – Пьер уже передо мной. Вопрос висел в воздухе, как гильотина:

– Это мой сын?

– А ты что, не видишь? – парировала я с иронией, за которой пряталась дрожь.

– Почему ты мне ничего не сказала?!

– Пьер! Ты же взрослый человек! Когда и как я могла тебе сказать? Адреса ты же мне не оставил.

Но тут началось заседание – спасение утопающих. Улучив момент, мы поговорили. Он рассказал про своего сына… который умер. Про дочь… но ему очень хотелось сына. Готов помогать материально, щедро, даже если я не открою Диме правду. Ему просто нужно знать, что у него сын есть, и чтобы тот жил достойно.

Во мне боролись Гордая Львица и Измученная Белка. Львица рычала: «Откажи! Не продавайся!» Белка же устало постукивала коготком по краю своего вечного колеса: «Выпускной Димки… Университет… Его взгляд, когда он говорит о работе вместо дальнейшей учебы… Женька… Обеды из трёх компонентов… Счета… Да в конце концов – это те же алименты». Львица потерпела сокрушительное поражение. Голос Белки звучал устало и практично:

– Если можешь помочь… помоги.

Обменялись контактами. На последний день совещания Пьер вручил мне конверт. Сумма внутри была не просто «приличная». Она была… освобождающая. Так мы выбрались не просто из нищеты – мы перешагнули и бедность. Это был наш личный экономический прорыв.

Димке я ничего не рассказала. Просто сказала, что «нашла очень хорошую подработку». Пусть пока верит в сказку про трудолюбивую маму и удачное стечение обстоятельств. Правда – тяжёлый груз, а он у нас и так уже несёт немало. А Белка… Белка наконец-то позволила себе выйти из колеса и просто посидеть отдохнуть, пусть хотя бы и ненадолго.

Скоро выпускной. Мой Дима, вчерашний мальчик с моделью атома в руках, вдруг заявляет:

– Мам, я на юрфак.

Чай в моей чашке застыл. Физик-ядерщик? Нет, теперь – защитник угнетённых.

– Сынок, почему? Ты же с пелёнок формулы шпарил, а не статьи УК!

– После того как с нами… с дедом и бабушкой… так обошлись, хочу научиться бить по закону, защищать нас.

Взгляд у него стальной, губы – белая нитка, прямо копия моего упрямого отца. Спорить? Бесполезно. Но я-то университетскую кухню знаю не понаслышке. Знаю, что на некоторые факультеты билеты продаются не за знания, а за… особую валюту. Раньше так было. Сейчас – тем паче.

Зная наше родовое ослиное упрямство (когда Дима вцепился в идею, хоть ломом отбивайся), решила действовать на опережение. За пару недель до вступительных марш в университет: авось старые связи… или хоть тень связей.

Юрфак ютился в одном новом стеклянно-бетонном монстре вместе с филфаками. Иду по коридору, озираюсь, как контрабандист, и тут слышу:

– Монашка?! Ты?!

Обернулась. О боги! Вероника. Из тех самых «золотых девиц» нашего потока, чьи папики могли всё. Но с ней у меня были… странно приличные отношения. Я ей курсовые спасала, а она, в отличие от прочей блестящей шушеры, хоть «спасибо» говорила и водку не лила в гортензии.

– Вероника, привет! Лучше поздно, чем никогда, да?

– Ты к кому? – блеснула она бриллиантиком на пальце размером с грецкий орех.

– Да так… разведка боем. Надо кое-что прощупать.

– Пошли, – махнула она, ведя меня этажом выше, к двери с гордой табличкой «Заместитель декана В. И. Смирнова». Её кабинет. Достала ключи (конечно же, свои) и впустила меня в царство современного вузовского минимализма с явным намёком на дороговизну. И сразу к стене – не к книжной, это только с виду, а к барной. Вытаскивает бутылку коньяка.

– Или виски? – бросает оценивающий взгляд на мой явно немодный сарафан.

Я замахала руками, как мельница на ветру: «монашка», что с меня взять.

Она пожала плечами, открыла потайную дверцу (ох уж эти вузовские сейфы!), а там – мини-холодильник. Достаёт тарелку с сырной нарезкой, причем явно не из студенческой столовой, театрально вздыхает:

– Ну, рассказывай, страдалица.

Я выложила историю про Диму, мечту о справедливости, наш семейный кошмар. Вероника слушала, жуя камамбер.

– Проблема, – констатировала она. – Ты ж у нас… монашка. Без Буратин? – намекнула она деликатно. Я молча кивнула: богатство – не наш удел.

Она задумалась, покрутив массивный браслет, потом решительно набрала короткий номер:

– Катя, привет! Это насчёт того… да, с юрфака. Наш козёл завтра будет? Ага… – Она прикрыла трубку: – Вариант есть, но…

Вероника окинула меня взглядом стилиста перед показом.

– Выглядишь… терпимо, но это… – Она ткнула пальцем в мой сарафан. – В топку. Надо что-то… светское. Неброское, но дорогое. Чувствуешь грань? И… – Она назвала марку виски, от которой у меня слегка дернулся глаз. – И конфеты: не «Алёнку», а что-то приличное. В скромном пакете. Шик подозрителен. Потянешь?

Я мысленно пересчитала скромные сбережения, отложенные от переводов Пьера (да хранит его французская щедрость!).

– Потяну, – выдохнула я, чувствуя, как кошелёк агонизирует.

– Умница, – ухмыльнулась Вероника. – Но предупреждаю: советская гарантия была только в «Страховании жизни», и то сомнительная. Сейчас – фифти-фифти. Шанс пролететь – процентов тридцать. И второе… – Её взгляд стал серьёзным. – Он не насильник, слава Богу, но руки… шаловливые, очень. Полапает – это сто пудов. Выдержишь полчаса его «рукопожатий»?

– Выдержу, – скрипя зубами пообещала я.

– Бюстгальтер не надевай: грудь лапать удобнее. И… – Она сделала многозначительную паузу. – Если ляжешь, шансы взлетают до 99%. Но это уже на твоё усмотрение. Я только посредник.

На следующий день в обновке из секонд-хенда (выглядевшей подозрительно дорого), с пакетом, где мирно уживались элитный виски и конфеты «как у министра», я явилась к Веронике. Та, не глядя на пакет (видимо, чуяла содержимое ноздрями), набрала номер:

– Пётр Николаевич, солнышко! У меня тут одна деликатная просьбочка… Да-да, выручи, родной! Человек проверенный, отец её помогал моему… Ага! Спасибо огромное! Мы сейчас!

Глава 1.5. Предоплата за пятерки

Спустились на этаж юрфака. Кабинет солидный. Вероника постучала с придыханием:

– Это я-я…

Дверь распахнул сам Пётр Николаевич: мужчина солидный, в годах, с животиком и лоснящейся лысиной. Улыбка как у кота, увидевшего сметану.

– Вероника Игоревна! Заходите, заходите! – Голос маслянистый.

Мы вошли. Он ловко прикрыл дверь. Вероника, пускающая в ход все чары, произнесла:

– Пётр Николаевич, это моя очень-очень хорошая знакомая… Её отец, знаете… при отце моём… Вы уж помогите! Ну, я вас не буду отвлекать… – И, как фея, испарилась.

Щелчок замка, барашек повёрнут. Он молча протянул руку к пакету, я развернула – показала трофеи. Он брезгливо сморщил нос (видимо, ожидал ещё дороже), сунул пакет в шкаф. Потом удостоил оценивающим взглядом с головы до ног. Задержался на груди. Указал на кожаный диван, сказав:

– Присаживайтесь.

Подкатил журнальный столик так, что я оказалась в ловушке. Достал из того же шкафа бутылку коньяка (категорией на пару порядков ниже моей!), коробку «Третьяковских» конфет, причем уже открытую, и два бокала. Налил щедро.

– За успех дела! – бодро рявкнул он, делая здоровый глоток. – До дна!

Я покорно осушила бокал. Он тут же пересел рядом. Потянулся за конфетой – его левая рука тяжело упала мне на бедро и сжала его мёртвой хваткой. Сунул мне коробку – пришлось брать. Освободившаяся правая рука немедленно устроилась у меня на груди. Я сидела как дура, держа коробку, пока его ладонь методично исследовала мою грудную клетку, словно проверяя на подлинность.

Через пять минут он «вспомнил»:

– А данные? Где данные-то?

Листок был в сумочке, что лежала на диване за ним. Едва я потянулась – рывок, и я уже сижу у него на коленях! Теперь обе руки заняты интенсивным изучением анатомии бюста. Сквозь оцепенение я сумела выудить листок с Димиными данными и швырнула сумочку обратно. Он лениво сунул бумажку в карман пиджака.

– Налей еще!

Пока я наливала, руки тряслись, – его пальцы уже скользнули под юбку. Правая взяла бокал, левая же… отправилась в смелое путешествие пониже, нащупала клитор. Сдерживая дикий позыв выплеснуть коньяк в его самодовольное лицо, я глотала огненную жидкость мелкими глотками. Он осушил свой стакан одним махом и с новыми силами принялся за «научную работу». В какой-то момент я с ужасом поняла: рука уже не поверх трусов. В голове – туман, по телу – волны мерзкого, предательского возбуждения, смешанного с отвращением.

Он вдруг болезненно сжал мои бедро и грудь – явно почувствовал результат своей «исследовательской деятельности». Больно! Но он сжимал ещё минуту, наслаждаясь властью. Наконец отпустил и пересадил на диван. И вдруг повалил на спину! Пальцы впились в резинку трусов. Тут я забилась, как рыба об лёд, отпихивая его.

Он расхохотался, тяжело дыша: