Алексей Албаров – Белка в колесе (страница 2)

Но! Он настоял, чтобы я продолжала учебу. Видимо, диплом МГУ все же был важнее репутации дочери.

Благодаря доброму отношению ко мне на факультете с дипломом мне помогли. Видимо, преподавательницы оценили не только мою тягу к знаниям на фоне других «невест», но и то, что, играя роль золотаря, я избавляла их от очень непростых разговоров с начальством, а тех – от еще более неприятных разговоров с родителями этих «золотых отпрысков», в особенности от их мам.

Родила я в апреле, мальчика. С мамой решили – Дима. Брат Алешка, уже матерый физик-ядерщик, оценил: «Клево». Отец только хмыкнул. Так на свет появился Дмитрий Петрович. Петрович – по паспорту, разумеется. Отчество – последняя дань формальностям.

Наибольшую, почти болезненную радость материнство принесло маме. Она расцвела! В ней проснулся дух противоречия, и она даже начала иногда осторожно перечить отцу и всю свою нерастраченную нежность, всю душу вложила в Димочку, Димулю, Димочкена – как только она его не называла.

Когда Димке исполнилось два годика, его, по железной воле отца, отдали в ясли. «Социализация! Дисциплина!» – аргументы были железобетонные.

Через факультетские связи я устроилась работать в один из московских музеев. И тут в полной мере вкусила «радостей» работы матери-одиночки в чисто женском коллективе, особенно в таком, где было полно «старых дев» (с их особым, едким сочувствием) и просто «мымр» – женщин, чья жизнь явно не задалась, и они с удовольствием делились своим негативом. Атмосфера была густой, как музейная пыль, и столь же удушающей.

Возможно, именно поэтому я сблизилась с Валерием. Он работал оформителем в том же музее. Типичный представитель породы «непризнанных гениев». Его картины – экспрессивные, непонятные широким массам – вечно висели где-то на задворках полуподвальных выставок. Критики иногда бросали: «Ранние… Перспективное…» На этом всё и заканчивалось. Он был из тех, кто говорит о великом будущем, попивая дешёвый портвейн в курилке.

Ещё через год родилась Женя, и почти сразу наши отношения с Валерием, этим «непризнанным гением», начали трещать по швам. Видимо, быт, крики младенца и отсутствие вдохновения подорвали его творческий дух. Через полгода после рождения Жени он благополучно «съехал» к новой музе, молодой и, видимо, менее требовательной. А ещё через полгода мы официально развелись. Очередной «колясочный» экспонат в моей коллекции.

Как и в прошлый раз, отец настоял: Женю в два года – в ясли, никаких сантиментов. Затем он взял меня под руку (редкая честь!) и отвёл в один из институтов, в котором ректор был ему чем-то обязан. Так я внезапно стала преподавателем на кафедре иностранных языков. Карьера по блату – классика жанра.

Снова женский коллектив, но на этот раз другой. Возраст дам средний. У многих, как и у меня, были дети, но не было мужей. Общие проблемы: бессонные ночи, очереди за всем, вечный дефицит всего – сближали куда сильнее, чем музейные интриги. Помогло и то, что языки мне давались легко. Помимо французского, я неплохо знала английский и немецкий, так что могла подменять коллег или помогать им с трудными текстами. Взаимовыручка в условиях дефицита кадров – святое дело.

И потянулись… обычные годы нашей советской жизни с их бесконечными очередями, дефицитом, партсобраниями и профсобраниями, надеждами на «светлое будущее» и тихим отчаянием по вечерам. Годы, в которых драма перемешивалась с фарсом, а ирония была единственным спасением от полного абсурда. Но это уже совсем другая история…

Глава 1.3. Белка в колесе судеб

Когда Димке стукнуло двенадцать, в нашу уже не самую просторную квартиру ввалился… Нет, вернулся Алексей. Развод с женой – дело житейское, особенно когда собственных наследников не завелось (видимо, в этом и был корень зла, хотя гадать не берусь: с его экс-супругой мы общались на уровне кивков в лифте).

Алёша стал для детей не просто дядей, а этаким волшебным джинном из бутылки. Димка прилип к нему, как репейник: физика, задачи, светлое будущее в белом халате учёного. А уж Женя… Та просто висела у него на шее, требуя игр и сказок. Дядя Лёша оказался куда покладистее реальности.

И вот эта самая реальность, в свойственной ей изящной манере, нанесла удар ниже пояса: Алексей сгорел за три месяца – быстро, как спичка. Для папы это был не удар, а нокаут. Он как-то сразу сник, съёжился, хотя, справедливости ради, с Димкой они после этого даже как-то сблизились, да и к Жене он стал относиться лучше: видимо, общее горе и отсутствие дяди-развлекателя сближают.

Но Вселенная, видимо, решила, что мы недостаточно прониклись её чувством юмора и подкинула нам «подарочек»: в машину родителей врезался не абы кто, а целый «современный дом на колесах» (ну, вы поняли – огромный джип). Итог предсказуемо печален: папа с мамой ушли в мир иной.

Мы, оглушённые горем и похоронной суетой, наивно полагали, что дно горя достигнуто. Ан нет! Пока мы рыдали и выбирали венки, семья того самого «дома на колесах» (который, кстати, тоже отправился в последний путь) проявила чудеса оперативности и креативности. Милиция вдруг обнаружила, что-виноват-то был… наш папа! Да-да, тот самый, что уже не мог возразить. На этом блестящем «юридическом» основании семья погибшего нового русского предъявила нам иск. Цифра там красовалась такая, что хоть святых выноси!

Суды, эти увлекательнейшие спектакли абсурда, длились полгода. Итог? Мы проиграли. Кто бы сомневался! Судиться с кошельком, да ещё в лихие 90-е? Это как пытаться переспорить ураган с помощью вентилятора. Нам выставили счёт, от которого волосы встали дыбом даже на лысине.

Пришлось распрощаться с нашей прекрасной четырёхкомнатной крепостью у метро «Университет». На оставшиеся крохи купили «двушку» где-то на краю географии, в спальном районе, где главная достопримечательность – автобусная остановка и вечный запах капусты из подвала. А народная молва окрестила этот район «Нахаловкой». Но это была ещё не финишная прямая наших «радостей».

Нас накрыла волна… нет, не бедности – нищеты, с большой буквы «Н». Димке – пятнадцать. Женьке – одиннадцать, растущий организм. А я? Я – скромный преподаватель института, чья зарплата вызывала слёзы умиления даже у бухгалтера. Жизнь превратилась в анекдот про то, как прожить на три рубля, когда хлеб стоит пять. Вот тут-то я и познала истинный смысл фразы «вертеться как белка в колесе». Мой персональный аттракцион включал:

1. Основная работа: сеять разумное, доброе, вечное (за копейки).

2. Подработки: репетиторство (все предметы, включая ботанику, которую сама ненавидела), переводы (срочные, сложные), разовые выезды переводчицей (благо, новорусский бизнес остро нуждался в тех, кто мог объяснить заморскому гостю, где тут сортир и сколько стоит нефть; да и оплата часто производилась едой – остатками от банкета).

3. Бонусный уровень: поиск еды и оплата счетов, напоминавших финансовые сводки с фронта.

Единственным лучом света была бывшая свекровь Евдокия Семеновна. Наши отношения – редкий экземпляр дружбы бывших родственников. Она меня чаще защищала в ссорах с её же сыном Валерием (моим экс-мужем), а Женьку просто обожала. Мы даже пережили с ней тесный, но душевный период жизни в её «однушке», пока продавали-покупали наши квадратные метры.

Мысль подать на Валерия алименты витала в воздухе, но Евдокия Семеновна, как мудрый оракул, отсоветовала:

– Дорогая, зарплата у него – слёзы. Да он и так алименты платит… двум другим бывшим. Да, – вздохнула она, – после тебя он умудрился дважды жениться. Там ещё сынишка и дочь есть. Ты просто ещё один суд к коллекции добавишь.

Фраза «ещё один суд» добила наповал. С нашим «правосудием» я уже была на короткой ноге. Спасибо.

Глава 1.4. Цена гордости: котлеты судьбы и «золотой» привет из прошлого

И вот, о чудо: меня позвали переводить на какую-то важную трёхдневную тусовку! Платили, прямо скажем, не щедро, но… обещали компенсировать продуктами! Апофеозом гостеприимства стал в первый день банкет в ресторане: нам, переводчицам, любезно пообещали отдать неизрасходованные порции и часть продуктов. Цивилизация, а? Чтобы не тащить драгоценные объедки через весь город одной, я велела Диме подойти за мной.

И тут… оно… он… Пьер. Прошло семнадцать лет, а он будто сошёл с обложки старого журнала: всё такой же подтянутый, спортивный, с шикарной шапкой каштановых волос. И аура… та самая, от которой когда-то кружилась голова. Он почувствовал мой взгляд и обернулся. В глазах мелькнуло: «Батюшки, это же…» Он сделал шаг ко мне, но был перехвачен каким-то важным чиновником. Началось заседание.

В ресторане он всё же подошёл. Разговор – светская болтовня: жизнь, погода, успехи. Он ловко закинул удочку: «Замужем?» Я отрицательно мотнула головой. И тут же, словно по сигналу, на него набросилась юная переводчица – видимо, в рамках культурной программы. Я дипломатично ретировалась переводить другим.

Когда же вышла, обвешанная пакетами с заветными котлетами и салатиками (ужин Женьке и Димке обеспечен, да, пожалуй, не на один день), Пьер снова материализовался. Завязался разговор, и тут же подоспел Дима. Вежливо встал в сторонке, ждёт. Пьер, видимо раздражённый помехой (кто посмел прервать его ностальгию?), резко обернулся, уже раскрыв рот для какого-то колкого замечания… и замер, буквально остолбенел.