Алексей Албаров – Белка в колесе (страница 1)
Алексей Албаров
Белка в колесе
Пролог
Анна смотрела на стакан с виски. Очередная ссора с Романом, очередной побег с дачи в свою берлогу. Она усмехнулась: треть стакана – норма. Норма тех, кто искорежил ей жизнь, кто заставлял пить. И не только. Желание выпить пропало.
Поболтала золотистую жидкость. При отце она не пила, только шампанское на праздники или сухое вино. Отец держал семью в ежовых рукавицах. Даже когда ей уже было тридцать шесть, все решал отец, причем до самой своей смерти – до той ужасной аварии, в которой они с мамой погибли.
Потом – год нищеты. Как белка в колесе, крутилась за копейки, за объедки с барского стола, чтобы накормить детей, и как-то выживала.
Котлеты принесли удачу. Оплата за перевод на встрече с бизнесменами – пакеты с едой после банкета. Она вызвала Димку помочь донести, и там его увидел Пьер, заметил их сходство и признал сына, стал помогать.
Год они жили хорошо. Она снова почувствовала себя женщиной. Мужики это чувствуют – за ней пытались ухаживать.
Потом появилась Лариса со своим агентством. Там Анна впервые увидела Романа. Он начал ухаживать, хотя она была его старше. Безумные ночи на даче, безумные дни съёмок его фильма. Тогда он начинающий режиссёр, теперь – известный.
А чего ей это стоило? От воспоминаний передёрнуло. Она схватилась за стакан, и увидела его – Мецената, поднимающего такой же, на треть наполненный стакан. Она поставила виски на столик.
В памяти всплыли бандиты, Кеша-интеллигент. Тряхнула головой – перед глазами стоит жуткая картина: тот, кто пытался столкнуть её под поезд, сам летит под колеса.
Она не выдержала и выпила всё до дна.
Колёса… колёса бывают разные, но суть одна. Крути колесо, Анна-белка, крути. Их было три основных в ее прежней жизни: колесо нищеты, колесо Ларисы (платила унижениями), бандитское колесо.
И сейчас – снова колесо, колесо под названием «кино»: достать деньги на съёмки. Потом фильм, фильм, фильм. А потом – всё сначала.
Кто она? Официальная любовница известного режиссёра. О как! Возглавить колонну его неофициальных пассий? Или что?
«Не заводись!» – приказала себе Анна, оставаясь наедине со стаканом и призраками.
Но колесо уже крутилось, вытягивая из прошлого боль, стыд, унижение. Её жизнь.
Часть I. Как закладывался фундамент будущего балагана
Она родилась в 1956 году, аккурат в эпоху, когда СССР вовсю бодрился, рапортуя о своём «техническом расцвете». Спутники, атомные ледоколы – космос и вечная мерзлота покорялись легче, чем человеческие сердца.
Семья, по меркам страны, была более чем благополучной. Отец – неприкасаемый член технической элиты, человек, приближённый к железу и формулам, доктор наук. Стоял вопрос о его членкорстве в Академии наук.
Их быт – мечта простого советского гражданина: просторная (целых четыре комнаты!) квартира в хорошем доме, дача (не сарайчик, а настоящая!), кооперативный гараж и, о чудо, личный автомобиль! Да не «Москвич», а сама гордость советского автопрома – «Волга» ГАЗ-21 с тем самым оленем на капоте, устремлённым в светлое будущее. Это символ статуса. Отец обожал этого оленя, наверное, больше, чем нас с мамой.
Даже в лихие девяностые мы жили вполне нормально, не считая смерти брата.
И всё это рухнуло мгновенно, бросив нас на дно жизни – в нищету. Впрочем, так жили не какие-то отбросы общества, а не менее трети граждан нашей страны.
И ещё не менее половины жили лучше, но ненамного: не нищие, а просто бедные.
Глава 1.1. Дочь «технаря»
Счастливой нашу семью назвать язык не поворачивается. Отец обладал характером, который можно было бы описать как «сталинский ампир»: монументальный, холодный и с элементами устрашения. Маме, интеллигентной женщине, пришлось принести свою карьеру на алтарь семейного благополучия. Её уделом стали бесконечные хлопоты по квартире, даче и сглаживанию острых углов папиного нрава.
Отец был «технарем» до мозга костей. Его божествами были законы термодинамики и квантовая механика. Гуманитарные науки? Фу, беллетристика! Неудивительно, что старший брат Алексей, мой кумир детства и папина гордость, окончил физфак МГУ и растворился в каком-то секретном НИИ, где, наверное, изобретал велосипед для полетов на Луну или что-то в этом духе.
А я? Я была самым ничтожным существом в этой иерархии, основанной на коэффициентах интеллекта и знании таблицы логарифмов. Уже к десяти годам отец с ледяной ясностью осознавал: я и точные науки – это как водка и молоко. Не смешиваются. «Анна пошла в тебя», – бросал он маме с таким видом, будто констатировал врожденный дефект. Мама, окончившая Литературный институт имени Горького, лишь вздыхала.
Когда я перед окончанием школы осмелилась заикнуться о Литинституте, отец просто… запретил, как отрубил. Потом, пошептавшись со «знакомыми» (видимо, тайное братство технарей), решил: филфак МГУ терпимо. «Все же университет, – резюмировал он. – Да и Алексей там учится». Логика железная: раз брат-физик в МГУ, значит, и дочь-филолог пусть учится там же. Главное – вывеска.
Студенческие годы… Сейчас вспоминаю их сквозь дымку времени с теплой ностальгией, хотя и там хватало своих заморочек. Наш факультет ласково называли «факультетом невест», и неспроста: он кишел дочками высокопоставленных пап, для которых филология была не столько наукой, сколько изящным времяпрепровождением перед удачным замужеством. Публика – специфическая. Да, мой отец был не дворником, но неоднократно с изысканной вежливостью мне давали понять: я не их круга. Не «золотая молодежь».
– Надо же, – ахали они, широко раскрывая невинные глазки, – у тебя мама сама готовит и убирает? У вас нет домработницы? Это звучало не как вопрос, а как приговор за социальную неполноценность, как будто отсутствие прислуги ставило крест на моей человеческой ценности. В довершение ко всему карманные деньги у меня были ровно в том количестве, чтобы не умереть с голоду и не вздумать «баловаться». Отец следил за этим с пунктуальностью бухгалтера.
Кстати, отчасти из-за этого я стала заниматься спортом. Членам команды факультета выделяли талоны на обеды, и это позволяло мне экономить часть карманных денег.
Да и поездки на соревнования давали возможность побыть независимой от отца.
Спасало только одно: я хорошо училась, в отличие от многих моих позолоченных сокурсниц, для которых сессия была форс-мажором. Поэтому ко мне часто обращались за помощью. Ирония судьбы: я, будучи «не их круга», вытягивала «золотую молодежь», удерживая на плаву.
С мамой у нас были прекрасные, почти заговорщические отношения. Ее литературный багаж был моим тайным оружием и утешением, хотя и разногласия случались. Например, я увлеклась детективами Агаты Кристи, Жорж Сименон… Мама морщила носик: «Бульварное чтиво, Аннушка». Отец же выносил вердикт лаконично и беспощадно: «Как ты можешь читать эту гадость? А впрочем… что с тебя возьмешь». В его устах это «впрочем» звучало красноречивее любого монолога.
Именно поэтому, когда в конце четвертого курса объявили набор переводчиц на какое-то важное международное мероприятие (по «налаживанию бизнес-связей с заграницей», как тогда туманно выражались), я записалась в первых рядах. Сбежать хотя бы на две недели от отца, «золотой молодежи», вечного чувства «недотянутости»!
Глава 1.2. Краткий курс французской нежности для советской девушки
Мой основной язык был французский. Меня прикрепили к группе деловых господ из Парижа. И это был культурный шок! Их отношение к женщинам отличалось от манер наших сокурсников так же радикально, как «Шанель №5» от одеколона «Шипр»: вежливость, галантность, комплименты не в стиле «ты воняешь духами, но мне нравишься» или «ты с филологического – так садись ко мне на колени». И тут такое! Все это сводило с ума не только меня, но и всех наших девчонок. Мы были очарованы, как кролики, перед удавом французского шарма.
Неудивительно, что ухаживания не ограничились букетами и походами в ресторан, тем более что я к тому времени уже не была невинной овечкой. За студенческие годы у меня были близкие отношения с парой парней, за что я удостоилась в некоторых кругах ироничного прозвища – «монашка». Видимо, за чрезмерную, по их меркам, сдержанность.
Пьер… Пьер мне понравился сразу. Ему еще не было тридцати, но в своей группе он явно был своим среди чужих и чужим среди своих – лидером без напора. Красавцем его назвать было сложно, но… Он был высоким, подтянутым, и от него исходил такой концентрированный шарм, что рядом с ним наши местные кавалеры тускнели, как лампочки в подъезде. Он ухаживал восхитительно: с вниманием к мелочам, с искренним интересом, с той самой французской нежностью, о которой мы только читали в запретных романах. Две недели промчались как один ослепительный, пьянящий, сказочный сон. Парфюм, вино, шепот на берегу Москвы-реки… Иллюзия иного мира.
Последствия, как водится, настигли меня месяца через четыре. Живот особо не рос, да и признаки были смазанные. Неопытность – великая вещь. Короче говоря, когда до меня наконец дошло, что я беременна, время для «решения вопроса» по-советски уже безвозвратно ушло.
Отец выслушал новость, посмотрел на меня своим ледяным взглядом и произнес свою коронную фразу, ставшую рефреном моей юности: «А чего еще от тебя ждать?» Ни удивления, ни гнева – лишь констатация факта моей врожденной неполноценности.