Александра Ушакова – Ягиня из Бухгалтерии. Наследие (страница 1)
Александра Ушакова
Ягиня из Бухгалтерии. Наследие
Алия стояла по колени в болоте, и каждая её черта кричала о дискомфорте. Белые, как снег, волосы – безмолвное свидетельство цены, уплаченной Смерти, – были собраны в практичный, но уже растрёпанный узел. Серые глаза, обычно внимательные и расчётливые, сейчас смотрели на трясину с усталым прищуром бухгалтера, обнаружившего в отчётах вопиющую и неисправимую ошибку природы. Её худощавая, неспортивная фигура напряглась, цепляясь за плечо Святомира, который возвышался над трясиной, словно неприступная скала.
«Чёртовы дебри, чёртовы кикиморы, чёртово наследство», – злилась и ворчала девушка, чувствуя, как ледяная вода пробирается сквозь практичные штаны и мягкие сапоги. В её сумке-ларчике лежал тёплый плащ от Хозяйки Горы, но доставать его здесь, в болоте, было верхом непрактичности. Баланс не сходится, – думала она. Затраты энергии, времени, нервов – и всё ради старой избы.
«Ну, полно, Лия», – голос Святомира, низкий и твёрдый, прозвучал прямо над ухом, действуя как якорь. Его мощная рука, не выпуская огромного меча, лежала на её спине, едва касаясь, но излучая уверенность. «Надо забрать избушку».
«Да знаю, – вздохнула Алия, цепляясь взглядом за его резкие, высеченные черты. – Но почему именно кикиморы и болото? Почему не лес и лешие или луга…» Её глаза, полные печали и раздражения, встретились с его стальными, пронзительными. В них не было упрёка, только понимание. Он тоже ненавидел эту грязь, но воспринимал её как ещё одно препятствие на пути к цели, которое нужно преодолеть, а не анализировать.
«Ещё одну сопку, и мы на месте», – коротко бросил он и, не дожидаясь ответа, двинулся вперёд, легко неся её на плече, как бесценный, но немного капризный груз. Алия покорно обхватила его шею, чувствуя под пальцами грубую ткань его мундира. Как же всё сложно, – подумала она уже без злости, с привычной аналитической горечью. Наследство рода Назаровых. Не драгоценности или власть, а разбросанные по миру обломки. И каждый надо выцарапывать.
Дойдя до нужной сопки – невысокого, кочковатого островка среди топи, – он опустил её на землю. Здесь был «узел», слабое место в реальности, едва заметное даже для её натренированного взгляда. Алия вытерла мокрые руки о брюки и достала из сумки-ларчика небольшой опаловый камень. Не заколку-знак статуса, а рабочий инструмент – «жабий камень», переданный Ивсом вместе с наставлением: «Кикиморы уважают договоры и конкретику. Покажи предмет – получишь предмет».
Она провела по холодной поверхности пальцем, вкладывая в движение толику воли и чёткое мысленное намерение: Активация. Поиск хранителей наследства Назаровых. Параграф 3, пункт «Недвижимость». Камень затрепетал, согрелся и превратился в крупную, блестящую жабу с умными глазами. Та встала на лапки, отдала Алии небрежное подобие чести и с тихим всплеском нырнула в чёрную воду.
Наступила тишина, нарушаемая лишь бульканьем болота и далёким криком невидимой птицы. Святомир стоял в полной боевой готовности, меч слегка приподнят, глаза сканировали трясину. Алия нервно поправила на запястье браслет-цветок, подсознательно проверяя расписание – хотя сегодня в нём была лишь одна строчка: «Наследство. Болото».
Из воды без всплеска вышли три фигуры. Кикиморы. Не сказочно-уродливые, а странно-усреднённые: женщины неопределённого возраста в платьях из тины и мха, с длинными, спутанными волосами цвета ила. Их глаза, как три пары мутных камешков, уставились на Алию. В них читалась не враждебность, а холодное, древнее любопытство и… ожидание.
Алия выпрямилась, отбросив усталость. Она говорила не как девушка с плеча богатыря, а как Наследница, чей род заключал договоры, когда эти твари были моложе. Её голос прозвучал чётко, без дрожи, по бухгалтерскому шаблону объявления входящего актива:
«Я, Алия Ягинишна Назарова, последняя по крови и первая по праву договора, заключённого предком моим Еремеем с Хранительницами Топи в лето от Сотворения Мира [тут она произнесла дату, которую подсказала ей память, или скорее, Ивс, дремавший сейчас у камина]. Пришла за наследством, внесённым в реестр под кодом «Изба на Птичьих Ногах, модель „Бабушка Яга“, некомплектная».
Три кикиморы переглянулись. Их рты открылись синхронно, и они произнесли хором, голосами, похожими на шелест камыша:
«Мы хранили. Мы помнили. Плату взяли вперед. Срок хранения истёк. Забери свой ящик».
Вода перед сопкой забурлила. Со скрипом старых суставов, с грохотом выворачиваемой земли, из трясины поднялось нечто. Это была изба. Но ноги, на которых она стояла, были не куриными. Это были длинные, костлявые, покрытые чешуйчатой кожей конечности огромной, неведомой птицы, навсегда застывшие в шаге. Сама изба покосилась, стены потемнели от времени и влаги, резные наличники облупились. Но в стеклах единственного волокового окошка еще теплился тусклый, жёлтый свет – последняя искра удерживающей магии.
Алия замерла, забыв о болоте. Перед ней был не просто дом. Это был осколок её прошлого, которого она не помнила. Объект, который теперь требовал вложений: ремонта, изучения, охраны. Новая строка в её личном балансе, со знаком «плюс» в графе «активы» и огромным, пока неясным «минусом» в графе «обязательства».
Святомир опустил меч, но не расслабился. «Готовь сумку, – сказал он тихо. – И думай, куда эту красоту ставить. В городском дворе она будет смотреться… специфически».
Алия кивнула, уже мысленно роясь в законах магического землевладения и просчитывая, какую взятку-отступное придётся дать духам района. Порядок, безопасность, дом, – пронеслись в голове её глубинные мечты. Дом, оказывается, мог быть страшным, неудобным и прийти на костлявых ногах из болота. Но он был её. И это меняло всё.
«Спасибо за хранение, – формально произнесла она кикиморам, соблюдая протокол. – Договор считается исполненным. Претензий не имею».
Кикиморы, не отвечая, медленно опустились в воду и растворились. Остались они, изба и тихое шипение болота. Начиналась новая глава – инвентаризация наследства. А где-то в тени, возможно, уже шевелилось тело Яна, в котором угасла его душа, но проснулась ненависть по имени Жеча. Но сейчас, в этот момент, Алия Ягинишна Назарова просто смотрела на свой новый старый дом и думала, с чего начать балансировку этого сложного актива.
Жеча- Ян.
Он стоял, смотря в потухающий глаз Жар-Птицы. Отблеск угасающего чуда – золота, переливчатого пера, внутреннего огня – отражался в его, нет, в её глазах. В глазах тела, которое она носила.
Некогда весёлый шутник с кудрявой головой и ясными голубыми глазами, всегда готовый к авантюре. Теперь – брюнет с прямыми, грязными волосами и мёртвыми серыми глазами-лунками. От прежнего светлого Яна не осталось и следа во внешности. Но внутри… внутри что-то предательски шевелилось.
Момент смерти. Яркая, обжигающая вспышка. Не боль от клинка снежного принца – тот вошёл почти безболезненно, со льдистым шипением. А боль после. Боль покидающего тело сознания. Отчаяние не за себя – за них. За Алёшу, оставшегося один на один с врагами. За Лию, которая смотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами. И последний, титанический импульс воли: не сжать кулак в ярости, а снять с обездвиженного пальца тёплое золотое кольцо. Протянуть его ей. Сказать хрипло, с кровавым пузырём на губах: «Бери… прячься…». Её пальцы, холодные от ужаса, касаются его кожи в последний раз.
Это воспоминание пришло сейчас, глядя в умирающее чудо, и оно вызвало не ностальгию, а приступ чистой, белой ярости. Не её ярость. Ярость Яна. Ярость того, кого убили, лишили будущего, заставили в последний миг чувствовать беспомощность. Эта чужая ярость жгла Жечу изнутри, как кислота.
Надо идти. Надо поглотить, – давила Жеча, заставляя мышцы ног (крепких, быстрых ног разведчика) сделать шаг к трепещущей птице. Но рука (длинные пальцы, помнившие вес каждого замка и чувствительность каждой ловушки) не поднималась для удара. Она тянулась… чтобы погладить переливающееся перо. Утешить.
Это было невыносимо.
В его (её, их?) памяти остались обрывки: смех Алёши за кружкой кваса, ворчание Святомира на учениях, сосредоточенное лицо Лии, чертящей в воздухе свои «бухгалтерские» таблицы из света. «Ягиня». Товарищ. Почти сестра. Та, что получила его последний дар.
Эти воспоминания беспокоили. Они были как инородные кристаллы в чёрной смоле её сущности. Они вызывали резонанс, дисгармонию. Они болели. И единственный способ заставить боль прекратить – уничтожить её источник. Не саму память – от неё не избавиться, пока это тело дышит. А то, что эту память вызывает. Друзей. Мир. Само это прекрасное, умирающее существо перед ней.
С хриплым звуком, родившимся где-то между её волей и его спазмированной гортанью, Жеча заставила руку сжаться в кулак и опуститься. Не для поглаживания. Для удара. Она не стала использовать оружие. Она впилась пальцами в рану птицы, где теплился последний жар, и начала впитывать. Не силу – сила ей была не нужна. А сам этот свет, эту красоту, эту боль угасания. Чтобы превратить в топливо для своей ненависти. Чтобы доказать себе и призраку в собственной голове: нет ничего святого. Всё – пища для тьмы. И её, и его.