Александра Ушакова – Теневой мир. Миф о двух жизнях (страница 9)

Повернувшись к Любаве, сидевшей рядом, он тихо, так чтобы слышала только она, сказал, и в голосе его прозвучала та мягкость, которую он перенял у Саши, но вложил в неё всю свою благодарность:

— Вкусно, матушка. Спасибо. Спасибо за заботу.

Любава вздрогнула, услышав это слово — «матушка», — и её глаза снова наполнились слезами, влажными и тёплыми. Но она улыбнулась — робко, благодарно, с отчаянием и надеждой, переплетёнными в одной улыбке, — и положила ему на руку свою тёплую, дрожащую ладонь, гладкую и мягкую, пахнущую тестом и дымом.

— Ешь, сынок, — прошептала она, сглатывая слёзы. — Ешь, поправляйся. Всё будет хорошо.

Саша кивнул и опустил голову над миской, пряча глаза, чтобы никто не увидел его слёз, которые снова готовы были пролиться. Он знал, что это не его мать, не его жизнь, не его имя. Но здесь и сейчас это была единственная рука, сжимающая его пальцы, и она была настоящей, живой, тёплой. Где-то там, в мире машин и белых палат, другая женщина сидела над его пустым телом, и в её глазах тоже стояли слёзы. А здесь — этот дом, этот огонь, этот чужой, но такой нужный ужин, — становился его новой реальностью, его новой клеткой и его новым домом.

Он ел и слушал, как гудят голоса, как мужчины обсуждают урожай и налоги, как женщины перешёптываются о дочерях и женихах, как старики вспоминают былые походы. И в этом гуле, в этом тёплом, живом шуме, он впервые за долгое время почувствовал себя не одиноким. Чужим, неправильным, потерянным — но не одиноким. Он был частью этой жизни, хотя бы на одну ночь, хотя бы до утра.

Аксюта, сидя за дальним столом, поймала его взгляд и чуть заметно кивнула. Мол, держись, парень. Ты справляешься. Не сдавайся.

И Саша, вопреки всему, почувствовал, что, может быть, это и есть шанс. Шанс начать заново — пусть даже с чужого лица, пусть даже в мире, где каждый звук и запах был новым и опасным, как лес в ночи. Он сжал зубы, провёл ладонью по лицу, стирая влагу со щёк, и снова поднял голову. Он смотрел в этот зал, на огонь, на людей, на их лица, и внутри него, где ещё вчера была только боль и пустота, начинал разгораться маленький, упрямый огонёк — желание выжить, желание не сдаться, желание найти свой путь в этом чужом, но таком живом мире.

Глава 7. Мысли князя.

Князь Владимир Зайц сидел на своём троне, тяжело опершись локтями о дубовую столешницу, и смотрел на зал, на своих людей, на огонь, пляшущий в очагах. Перед ним стоял кубок с подогретым вином, в который были брошены щепотки корицы, гвоздики и какой-то горькой, ледяной травы, что росла только в предгорьях, где снег не тает даже летом. Напиток обжигал горло, разливался по жилам горячей рекой, согревал, но сегодня даже хмель, даже терпкий, пряный дух не могли отогнать одну и ту же, противную мысль, которая вилась в его голове, как осенняя муха, как назойливый комар, от которого не отмахнуться.

Сын стал каким-то другим.

Владимир перебирал в уме детали, цепляясь за них, как за спасительную верёвку над пропастью, как за щит в бою. Лицо — то же, глаза — те же, руки, спина, походка. Но ощущение, возникавшее, когда он оказывался рядом с Александром, было неправильным, чужим, как запах незнакомца в собственном доме. Будто там, под кожей его сына, под этой знакомой оболочкой, поселился кто-то другой, чужак. Словно Александр, прежний — гордый, резкий, с вечной насмешливой усмешкой на губах и холодным, колючим огнём во взгляде, — больше не существовал. Вместо него сидел мальчишка с мягкими, почти испуганными глазами, который благодарил служанок и робко, словно извиняясь, улыбался матери. Мальчишка, который не умел держать себя так, как подобает наследнику княжеского рода.

Владимир отогнал эту мысль, как отгоняют дурные предчувствия, но она возвращалась, липкая и настойчивая. Он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Он поднёс кубок к губам и сделал долгий, обжигающий глоток, чувствуя, как вино пробивает дорогу в груди, согревая и онемевая страхи, которые он так тщательно прятал от всех, даже от самого себя. Он обвёл взглядом зал — длинные, низкие столы, за которыми сидели его люди, его род, его опора и его ноша. Мужчины с загрубевшими, обветренными лицами, с руками, привыкшими к топору и плугу. Женщины в простых, но чистых одеждах, с усталыми, но добрыми глазами. Все сыты, все довольны. Кто-то громко смеялся, хлопая соседа по плечу, кто-то уже клевал носом, уронив голову на скрещённые руки, кто-то тихо перешёптывался о своём, о домашнем. Дети возились под ногами, ловя куски хлеба, которые им бросали отцы, и пищали, как птенцы. Всё было как всегда, как бывало испокон веков — после удачного лета, когда закрома полны, когда мясо вялится в дыму под крышей, когда зима не страшна.

Но Владимир видел другое. Он видел краешки взглядов, которые украдкой скользили к главному столу, к его сыну, к тому, кто должен был стать следующим князем. Кто-то из старейшин наклонился к соседу и что-то шепнул ему на ухо — тот кивнул, и они оба снова посмотрели на Сашу, на его неуверенную позу, на его слишком мягкую улыбку. Женщины, столпившиеся у дальнего котла, тоже перешёптывались, бросая короткие, быстрые взгляды на Любаву, которая сидела рядом с сыном, бледная и напряжённая, но старающаяся улыбаться, как будто ничего не случилось.

Слухи. Они разойдутся быстрее, чем ветер по горам, быстрее, чем дым от костра. «Александр ушибся, Александр стал юродивым, Александр больше не тот, кто был», — зашепчут на всех углах, в каждой избе, на каждом торгу. И в этих шёпотах будет не только жалость, не только сочувствие, — в них будет расчёт, будет холодный, трезвый расчёт. Те, кто боялся его сына, его твёрдой руки и острого, как кинжал, языка, те, кто помнил его высокомерие и его власть, теперь начнут пробовать на прочность, как пробуют лёд на реке перед переходом. Они будут проверять, как глубок ушиб, насколько слаб наследник, можно ли его сломать, можно ли обойти его, можно ли перетянуть на свою сторону.

Владимир сжал пальцами край стола. Кости побелели от напряжения, и в груди закипела глухая, сдерживаемая ярость.

*Нельзя. Нельзя сейчас показать слабость. Александр должен восстановиться. Должен. Иначе всё, что мы строили поколениями, рухнет в одночасье.*

Он перевёл взгляд на сына — тот ел, жадно, но аккуратно, не чавкая, не роняя крошек, как человек, который привык к голоду, а не к изобилию. Он поблагодарил Любаву за поданное блюдо — зажаренного до хруста поросёнка с яблоками, — и мать снова едва не расплакалась, снова прижала руку к груди, сдерживая рыдания. Обычно Александр ел молча, не поднимая глаз, и никогда не благодарил — он считал это само собой разумеющимся, как право князя на еду и кров. А этот… этот был вежливым. Слишком. Как будто боялся, что его накажут за невежливость.

Владимир заставил себя отвести глаза, чтобы не выдать своего смятения. Мысли его свернули на другую тропу, более важную и более тревожную, — туда, где лежал договор, скреплённый печатями и кровью.

Брачный договор с родом Димитра, князя соседнего удела, был заключён два года назад, когда вёсны сменялись холодными зимами, а войны заканчивались мирами. Тогда Димитр, старый, хитрый, как лис, привёл обозы с железными слитками и выделанными шкурами, а за ними — воинов, но не для боя, а для чести. Они ударили по рукам в присутствии старейшин, при свидетелях, при богах, которых призывали в свидетели: Александр берёт в жёны Елену, дочь Димитра, а род Зайцев получает право на половину руды из медных копей Димитра и безопасный проход через его земли. Взамен Зайцы отдавали свой лес и право охоты на северных склонах, где водился соболь и белка. Это был крепкий, честный союз — и в нём была сила, та самая сила, что держит миры и роды.

Димитр был стар, но умён. Он не стал бы заключать договор, если бы не верил, что Александр унаследует всё, что станет князем, что его дочь станет княгиней, а их дети — наследниками двух родов. Его дочь Елена — девица уже двадцати лет, высокая, с тёмными, как уголь, глазами и жёстким, мужским нравом, — она должна была стать хозяйкой этого дома, этой земли, этого леса. Владимир видел её лишь однажды, но запомнил её взгляд — цепкий, оценивающий, достойный будущей правительницы, в которой течёт кровь князей. Она знала себе цену, и она ждала. Ждала, когда обозы придут, когда снег ляжет на перевалы, когда её привезут к алтарю.

Обозы Димитра придут, как только ляжет первый снег — тот самый, который уже начал серебрить вершины гор, тот самый, что с каждым днём опускался всё ниже. Они должны будут пересечь перевал до того, как его заметёт по самую вершину, до того, как тропы станут непроходимыми. Тогда же состоится и свадьба. К тому времени Александр должен быть прежним. Твёрдым. Уверенным. Тем, кто не поклонится первым, кто не отвесит лишнего «спасибо» и не улыбнётся слишком мягко. Тем, кто сможет смотреть в глаза Елене и не отводить взгляда.

Владимир допил вино одним долгим глотком и поставил кубок на стол с глухим, тяжёлым стуком, от которого звякнула посуда. Он снова посмотрел на сына и вдруг заметил, что тот, поймав его взгляд, вздрогнул и выпрямился, стараясь выглядеть более суровым, более собранным. Но в глазах, в этих мягких, растерянных глазах, сквозила такая бездна неуверенности, такой океан страха, что Владимиру стало почти физически больно, как будто кто-то сжал его сердце ледяной рукой.