Александра Ушакова – Теневой мир. Миф о двух жизнях (страница 11)

Сегодня был уже четвёртый день. За окном, за плотными, белыми шторами, которые почти не пропускали свет, сгущались сумерки — город жил своей обычной жизнью, где-то шумели машины, кто-то спешил домой, кто-то смеялся, не зная о том, что в одной из палат, в этом белом, стерильном мире, женщина с мёртвой хваткой держит руку сына и молится всем богам, которым никогда не верила, — и Богу, и судьбе, и даже тем древним, языческим силам, о которых она читала только в книгах.

Любовь прикрыла глаза, чувствуя, как веки тяжелеют, как свинец наливается под ними. Она не спала уже больше суток — последний раз, кажется, вчера днём, когда Света уговорила её прилечь на полчаса на свободную койку в ординаторской, но сон не шёл — её глаза сами открывались каждые пять минут, и она вскакивала, чтобы проверить, не изменилось ли что-то, не открыл ли он глаза, не дёрнул ли рукой, не вздохнул ли глубже. Она боялась пропустить это мгновение, боялась, что он откроет глаза, а её не будет рядом, и он подумает, что она его бросила.

Она снова посмотрела на Сашу. На его лицо, такое спокойное, такое отстранённое. И вдруг ей показалось, что его веки дрогнули — едва заметно, как трепет крыла бабочки, как рябь на поверхности воды. Она замерла, не дыша, вглядываясь в каждую морщинку, в каждую тень на его лице, в каждое движение ресниц.

— Саша? — прошептала она, сжимая его руку так, что побелели пальцы. — Сашенька, ты слышишь меня?

Монитор пикнул, и зелёная линия на экране дрогнула, участилась на пару ударов, как будто сердце откликнулось на её голос. И Любови показалось, что его губы чуть шевельнулись — беззвучно, словно он пытался что-то сказать, но не мог пробиться сквозь толщу сна.

Она подалась вперёд, приникла ухом к его губам, к той щёлочке между трубками и кожей, но услышала только ровное, почти спокойное дыхание, поддерживаемое аппаратом, который шипел и вздыхал, как живой. И всё же в груди что-то дрогнуло — то самое, что даёт надежду, когда её уже не должно быть, когда всё говорит о том, что надежды нет.

— Я здесь, — прошептала она, касаясь губами его лба, чувствуя, как её слёзы падают на его кожу, горячие и солёные. — Я здесь, мой мальчик. Я не уйду. Никуда не уйду. Никогда.

За дверью послышались шаги — кто-то шёл проверять показатели, привычная ночная смена, которая ничего не ждала от этой палаты, кроме тишины. Любовь выпрямилась, снова села ровно, промокнула глаза уголком платка, который Света принесла ей вчера, и, когда медсестра вошла в палату, улыбнулась ей бледной, но твёрдой улыбкой, в которой было больше силы, чем у иных воинов перед битвой.

— Он дышит, — сказала она, словно это была самая важная новость на свете, словно она объявляла о победе. — Он дышит. Я чувствую. Он вернётся.

Медсестра, молодая девушка с усталыми глазами и вечно озабоченным лицом, понимающе кивнула и ничего не ответила. Она просто проверила трубки, записала цифры с монитора — давление, пульс, сатурацию, — и бесшумно вышла, оставив Любовь снова одну, в этой тишине, нарушаемой только писком аппаратов.

А та сидела и смотрела на сына, и в её голове, словно заклинание, билась одна мысль: «Дыши, Саша. Дыши. Я жду. Я всегда буду ждать. Я здесь, пока ты не откроешь глаза».

Где-то там, в другом мире, в мире, где лес касался неба, а горы хранили древние тайны, её сын тоже учился дышать заново — в чужом теле, под чужим именем, но с той же самой душой. Но она не знала этого. Она знала только одно: он здесь, он рядом, он борется. И она будет бороться вместе с ним. До самого конца. До последнего вздоха. До последнего удара сердца.

А за окном, за белыми шторами, начинался новый день — серый, дождливый, как и все дни в этом городе. Но в палате, в этом белом, стерильном мире, горел маленький огонёк надежды, который не давал погаснуть даже в самой густой тьме.

Глава 9. Тот, кто был Александром.

Он висел в пустоте — ни тёплой, ни холодной, ни светлой, ни тёмной. Просто *иное* пространство, где не было ни верха, ни низа, ни времени, ни расстояния, только ощущение себя, своего «я», сжатого в тугой, горячий комок воли и ярости, как кулак перед ударом. Александр Заяц, княжич, наследник рода, воин, привыкший держать меч и не опускать глаз, сейчас парил над чем-то, что одновременно было и не было его телом, и в его груди, в том месте, где когда-то билось сердце, клокотала глухая, сдерживаемая злоба, смешанная с ледяным, противным страхом, которого он никогда не испытывал даже перед лицом врага.

Внизу, в белой комнате, на жёсткой, неудобной койке лежал парень. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами, с впалыми щеками и выступающими ключицами, в каких-то странных, нелепых одеждах, которые Александр не мог понять — они не были ни кожей, ни холстом, ни шерстью, а чем-то гладким, блестящим, чуждым, как кожа змеи, но без чешуи. Лицо парня было похоже на его собственное, но только похоже — как отражение в мутной, стоячей воде, как тень, которая искажает черты. Тот же разрез глаз, та же линия скул, тот же изгиб бровей, но выражение иное — мягкое, испуганное, почти детское, без той жёсткой, колючей стали, которая была свойственна самому Александру. Это лицо было его лицом, но не его духом, не его волей.

Александр смотрел на это тело, сжав прозрачные кулаки в бессильной, яростной злости, и чувствовал, как внутри него поднимается волна отчаяния, которой он никогда не позволял себе раньше. Он пытался рвануться вниз, вдохнуть себя обратно, занять ту оболочку, что принадлежала ему по праву рождения, по праву крови. Но каждый раз, когда он приближался, когда его прозрачные пальцы почти касались бледной кожи, его отбрасывало назад, словно невидимая стена из плотного, холодного воздуха вставала между ним и его плотью, и он снова парил в этой пустоте, беспомощный и чужой.

— Ну что, может, пойдём уже? — раздался голос сбоку, ленивый и чуть насмешливый, как у человека, который видел это тысячу раз и которому это уже надоело. — Всё уже, пора. Мне отчёт сдавать, а ты тут висишь, как тряпка на ветру.

Александр резко обернулся, разрывая свой взгляд от тела внизу. Рядом с ним, скрестив руки на груди, стояла девушка. Молодая, лет двадцати с виду, в длинном чёрном сарафане, расшитом по подолу серебряными нитями, подпоясанном широким, кожаным кушаком с медной пряжкой, на которой был вырезан странный знак — перевёрнутый полумесяц с точкой в центре. За поясом, на левом боку, висел серп — не тот, что используют для жатвы, а странный, изогнутый, с лезвием, отливающим тусклым, холодным серебром, как лунный свет. Её волосы — чёрные, как смоль, как вороново крыло, — были распущены и падали на плечи тяжёлыми, густыми прядями, переливаясь в этом странном, бесплотном свете. А глаза, такие же тёмные, бездонные, как ночное небо в горах, смотрели на Александра с лёгкой, насмешливой усмешкой, как на нашкодившего ребёнка, который пытается оправдаться перед строгой нянькой.

Она была красавицей, той опасной, хищной красотой, что бывает у волчиц или у птиц, которые не спешат нападать, но дают знать, что в любой момент могут. В ней чувствовалась сила, которую не измерить оружием, — древняя, холодная, как сама вечность.

— Отстань, лихая! — огрызнулся Александр, снова поворачиваясь к телу внизу, не в силах оторвать взгляда от этого странного, чужого лица, которое было его лицом. Он протянул прозрачные руки вперёд, пытаясь коснуться своей оболочки, но пальцы прошли сквозь неё, как сквозь дым, как сквозь воду, не встретив никакого сопротивления. — Это вообще не моё тело! Ты сама сказала, что моё — там, в другом месте, в том мире, где лес и горы. Зачем ты привела меня сюда? Зачем показываешь мне это?

Девушка с серпом хмыкнула, неторопливо обошла его и остановилась рядом, тоже глядя вниз, на белую палату, на лежащего парня и на женщину, которая держала его за руку и молилась, не зная, что её молитвы никто не слышит, кроме них.

— Это твоё тело, Александр, — сказала она спокойно, но в голосе её прозвучала железная, не терпящая возражений нотка. — Просто не в этом мире. Там, где ты родился, где ты вырос, где тебя ждёт Елена и твой отец-князь, — там твоё тело. А здесь, — она кивнула вниз, на парня, который лежал неподвижно, — здесь лежит тот, кто занял твоё место. Тот, кто теперь носит твоё имя и должен жить твоей жизнью, пока ты... — она замолчала, раздумывая, как сказать мягче, но потом пожала плечами и договорила прямо, без обиняков: — Пока ты не вернёшься. Если вернёшься.

Александр замер. Он смотрел на парня внизу — тот даже не шевелился, его лицо было спокойным, пустым, словно маска, вырезанная из мрамора. Рядом с ним, сжав его руку в своих, сидела женщина. Она была старше, с бледным, измождённым лицом, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта, с седыми прядями, выбившимися из-под платка. Она молилась — Александр слышал её шёпот не словами, а ощущением, теплом, которое поднималось от неё, как пар от земли после тёплого дождя, как дым от костра в холодную ночь. Это тепло было тёплым и горьким, как жжёная трава.

— Кто она? — спросил Александр тихо, чувствуя, как в груди шевельнулось что-то, похожее на тоску, на ту самую боль, которую он никогда не позволял себе чувствовать.