Александра Ушакова – Свет Мира. Война фей - крылья света и тьмы. (страница 9)
— Дарад, — позвала она тихо, делая шаг вперёд.
Человек у двери не обернулся. Он смотрел туда же, куда и дракон. На север. Сквозь стены. Сквозь горы. Сквозь ночь. Сквозь саму ткань реальности. Его взгляд пронзал время и пространство, и Вльтера вдруг поняла, что он видит то же, что видела Литра у водопада. Тени под водой. Детей, утаскиваемых во тьму. И Шарита — своего младшего сына, который стоял на краю пропасти и смотрел в бездну.
— Шарит, — выдохнул он голосом, похожим на скрип ржавого железа. — Там... там...
— Где? — Вльтера подошла ближе, коснулась его плеча. Плечо было острым, кости почти прорезали кожу, и под пальцами она чувствовала лихорадочный жар — неестественный для дракона. — Дарад, где Шарит?
Он резко обернулся, схватил её за руки с силой, которой, казалось, уже не могло остаться в этом измождённом теле. Его глаза — человеческие — горели тем же огнём, что и драконьи, и в них плескалось безумие. Безумие, которое рождается не от недостатка разума, а от его переизбытка — от понимания слишком многих вещей, которые не должен знать смертный.
— Я видел сон, — заговорил он быстро, сбивчиво, слова падали как камни, как обломки рушащегося мира. — Впервые за четырнадцать лет я уснул и увидел сон. Там была Тьма. Не та, что за Вратами. Другая. Она была под корнями. Она ждала. А в центре этой Тьмы стоял он. Наш мальчик. Бронзовый. Стоял и смотрел на неё. А она тянула к нему руки... чёрные, длинные, с когтями...
Дарад задохнулся, и Вльтера почувствовала, как дрожат его пальцы. Дрожь была не от холода — от ужаса, который он переживал заново, каждую секунду, каждое мгновение.
— Я кричал ему: не иди! Не иди к ней! Но он не слышал. Он шагнул. И Тьма сомкнулась над ним. А потом... потом я увидел глаза. Много глаз. Тех, кто ждал. Тех, кто ушёл во Тьму тысячу лет назад. Они смотрели на меня и смеялись. Они сказали...
Он замолчал, и по его щеке покатилась слеза — тяжёлая, солёная, первая за четырнадцать лет. Слеза, которая была не просто водой — она была памятью. Памятью о сыне, которого он убил. Памятью о сыне, которого не смог защитить. Памятью о всех, кого потерял.
— Что они сказали, Дарад? — тихо спросила Вльтера.
— Они сказали: «Ключ наш. Двери открываются. Спасибо, что родил его, Император».
Тишина повисла в опочивальне. Только дракон за спиной Дарада издал низкий, вибрирующий звук — не то рык, не то стон, похожий на плач. Плач отца, который не может спасти своего ребёнка.
Вльтера отступила на шаг. Её лицо, всегда бесстрастное, исказилось гримасой, которую никто и никогда не видел у Царицы Ночи. В её алых глазах, выцветших от времени, застыл ужас — тот самый, который она видела в глазах Дарада.
— Ключ, — повторила она. — Богиня Савалла говорила о его нити. Монолит. Способность соединять. Они хотят использовать его, чтобы открыть...
— Всё, — перебил Дарад. — Они хотят открыть всё. Все двери. Все разломы. Впустить Тьму отовсюду сразу. И наш мальчик — тот самый мост, по которому она пройдёт.
Он отпустил её руки и сделал шаг к двери. Ноги подкосились, и он рухнул бы на пол, если бы Вльтера не подхватила его. Его тело было лёгким — неестественно лёгким, как у птицы с полыми костями, как у высушенной мумии.
— Я должен идти, — прохрипел он, пытаясь вырваться. — Мой сын. Мой маленький бронзовый дракон. Я уже потерял одного сына... я убил его своими руками... я не переживу, если потеряю ещё одного.
Вльтера сжала его плечи, заставляя смотреть себе в глаза. Её пальцы впились в его кожу с такой силой, что оставили синяки.
— Ты не дойдёшь, Дарад. Ты умрёшь по дороге. Ты не ел, не пил, не спал четырнадцать лет. Твоя драконья сущность держалась только на бессоннице и горе. Если ты рухнешь сейчас — ты не спасёшь его, а только добавишь горя.
— Тогда что? — в его голосе прорвался рык, настоящий драконий рык, от которого задрожали стены. — Сидеть здесь и ждать, пока его сожрут?
— Нет, — Вльтера уже взяла себя в руки. Её голос звучал холодно и властно, как и подобает правительнице. Но под этим холодом, где-то глубоко, дрожала та же боль, что и у него. — Ты останешься здесь и будешь держать связь с ним через кровь. Вы одной крови. Ты чувствуешь его. Ты видел его во сне — значит, связь не разорвана. А я пойду.
— Ты? — Дарад замер.
— Я, — кивнула Вльтера. — Я быстрее. Я сильнее. И я не сплю уже двое суток — для меня это мелочь. Я соберу отряд и выступлю на рассвете. А ты... ты будешь здесь. Будешь смотреть на север. Будешь чувствовать его. И если с ним что-то случится — ты узнаешь первым.
Дарад смотрел на неё долго, и в его глазах боролись отчаяние, надежда и стыд. Стыд за то, что он, Император, Повелитель Драконов, не может защитить своего сына. Стыд за то, что он, муж, не может пойти за женой. Стыд за то, что он, отец, проиграл все битвы, которые были важны.
— Я должен был быть рядом с ним, — прошептал он. — Все эти годы. Я прятался в своей опочивальне, оплакивая себя, а он рос без отца. И теперь, когда он нуждается во мне, я...
— Ты нужен ему живым, — отрезала Вльтера. — Не мёртвым героем, который рухнул в дороге. Живым отцом, который встретит его, когда он вернётся.
Она развернулась и направилась к выходу, но у двери остановилась и обернулась.
— Дарад.
Он поднял на неё глаза.
— Ты всегда был мне дороже всех сокровищ этого мира. Даже когда ты прятался за этими дверями. Даже когда ты не пускал меня к себе. Я ждала четырнадцать лет. Подожди ещё немного. Я приведу твоего сына.
Она вышла, и дверь за ней закрылась.
Дарад остался один посреди опочивальни. Его драконья сущность за спиной издала ещё один низкий звук, и он почувствовал, как огромное тело начинает двигаться, подползая ближе.
Человек и дракон соприкоснулись лбами.
— Я больше не могу, — прошептал Дарад. — Я не вынесу ещё одной потери.
Дракон моргнул, и из его огромного глаза скатилась слеза — тяжёлая, как ртуть, горячая, как лава. Она упала на мраморный пол и разбилась на тысячу искр, оставив на камне тёмное, обугленное пятно. В этом пятне, если смотреть достаточно долго, можно было увидеть лица. Лица тех, кого Дарад потерял. Хириту, улыбающуюся ему сквозь слёзы. Далара, каким он был до того, как Тьма забрала его. Салатарию, спящую в Мировом Древе.
Где-то далеко на севере его маленький бронзовый дракон шагал в темноту.
А здесь, в Империи, отец впервые за четырнадцать лет молился всем богам, которых знал и не знал, чтобы тьма отпустила его дитя.
Но боги молчали.
Они всегда молчат, когда нужны больше всего.
Глава 5. Сердце Тьмы
Шарит стоял на краю провала.
Водопад остался далеко позади — его гул теперь доносился приглушённо, как сердцебиение спящего великана. Литра вела его через тропы, которые не были тропами: едва заметные лазейки между камнями, известные только нерпам и древним духам, — через лес, который не был лесом. Деревья здесь росли корнями вверх, а кронами вниз, и воздух был густым и влажным, как в утробе. Корни, изогнутые, узловатые, напоминали сплетённые в агонии пальцы, и между ними клубился пар, пахнущий серой и чем-то сладковато-гнилостным — запахом того, что разлагается слишком долго.
Теперь они оказались в месте, где земля разверзлась, обнажив корни Мирового Древа — те самые, что уходили глубоко вниз, во тьму.
Корни были огромными — толщиной с дом, они уходили в пропасть, и между ними клубился чёрный, липкий туман, пахнущий гнилью и древней, забытой магией. Каждый корень был покрыт письменами — не вырезанными, а выросшими из самой древесины, как наросты, как шрамы. Шарит не знал этого языка, но когда смотрел на знаки, в голове возникали образы: битвы, похороны, рождение, смерть. Корни помнили всё. Они были старше богов.
В этом тумане что-то двигалось — тени, не имевшие формы, но имевшие присутствие. Они скользили между корнями, как рыбы в мутной воде, и их движения были слишком плавными, слишком грациозными для существ, у которых нет тела. Иногда одна из них останавливалась, и Шариту казалось, что она смотрит на него — не глазами (глаз не было), а самой своей сутью, пустотой, которая вбирает в себя всё, на что падает взгляд.
Оттуда тянуло холодом. И чем-то ещё. Чем-то, что пело.
Песня была без слов. Она звучала прямо в голове, маня, обещая покой, обещая силу, обещая место, где его наконец-то примут таким, какой он есть. Не полукровка, не «младший принц», не «тот, чья мать умерла при родах». А свой. Настоящий. Цельный. Песня эта была древнее, чем любой язык, чем любая раса, чем любая память. Она была голосом самой Тьмы — той, что существовала до Света, той, что ждала в пустоте, той, что была голодна.
Шарит почувствовал, как ноги сами делают шаг вперёд. Край провала был близко — ещё шаг, и он рухнет вниз, в эту пасть, в это ничто. Пальцы ног уже нависали над пустотой, камешки сыпались из-под подошв, падая в тишину, и Шарит не слышал, как они достигают дна — потому что дна не было.
— Не слушай её, — голос Литры прозвучал резко, как удар хлыста, разрывая морок. — Это их оружие. Голос. Он проникает в душу и находит самое больное место.
Шарит тряхнул головой, прогоняя наваждение. Но голос не уходил полностью — он остался где-то на периферии сознания, тихий, настойчивый, как зубная боль, которую нельзя заглушить. Он вибрировал в такт сердцу, в такт дыханию, в такт самой жизни.