Александра Ушакова – Свет Мира. Война фей - крылья света и тьмы. (страница 10)

— Я слышу, — признался он. — Очень громко.

— Ещё бы, — Литра смотрела на него с тревогой, и в её глазах отражалась древняя, выстраданная мудрость. — Ты открыт. Ты не умеешь закрываться. Твоя сила — твоя уязвимость. Но именно поэтому ты можешь пройти туда, куда не пройдёт воин.

Она указала на провал.

— Там, внизу, держат детей. Всех, кого украли за последние месяцы. Тьма копит их, питается их страхом, но не убивает. Зачем? Они — приманка. Для тебя.

Шарит посмотрел вниз. Темнота была абсолютной, непроглядной. Даже драконье зрение, унаследованное от отца, не могло пробить её — она была не просто отсутствием света, она была его отрицанием, его врагом. В ней не было ничего — и в то же время было всё. Все страхи, все сомнения, все потери, которые когда-либо переживал этот мир. Она дышала. Она ждала. Она знала его имя.

— Как я найду их?

— Тьма сама приведёт тебя. Помни: ты ключ. Им нужен ты. Они позовут — иди. Но когда найдёшь детей — не пытайся сражаться. Ты не воин. Ты другое. Просто... будь с ними. Соедини их. Дай им почувствовать, что они не одни. Это единственное, чего боится Тьма. Свет, зажжённый вместе.

Шарит глубоко вздохнул. Воздух был холодным и влажным, и каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие наполнялись не кислородом, а свинцом. Край провала пах смертью — не резкой, не кровавой, а сладковатой, приторной, как перезревшие фрукты.

— А ты?

— Я буду здесь, — Литра коснулась его щеки холодной рукой. Её пальцы пахли водой и тиной, и в этом запахе было что-то успокаивающее — запах дома, которого у него никогда не было. — И не только я. Чувствуешь?

Он прислушался. Сверху, с края провала, доносилось дыхание леса. Но в этом дыхании были и другие звуки — тяжёлый топот сотен ног, лёгкий шелест крыльев, далёкий вой. И ещё — биение сердец. Множество сердец, бьющихся в унисон. Сердец тех, кто пришёл защищать его.

— Волки, — прошептал он.

— Вороны, — кивнула Литра. — Воины. Фарг собрал всех, кого смог. Они ждут твоего сигнала. Когда ты зажжёшь свет, они увидят. И придут.

— А если я не зажгу?

Литра посмотрела на него долгим, печальным взглядом, и в её глазах отразилась такая глубина скорби, что Шарит почувствовал, как сердце сжимается. В этом взгляде были все потери, которые она пережила. Все дети, которых не смогла спасти. Все надежды, которые умерли. Все имена, которые она помнила, но никто другой уже не вспомнит.

— Тогда мы придём за тобой. Во Тьму. Все. Потому что ты — наш. Бронзовый медвежонок. Кровь от крови.

Она поцеловала его в лоб губами, холодными, как морская вода, и отступила. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но оставил на коже след — холодный, пульсирующий, как вторая сердцевина.

— Иди, дитя. И помни: ты не один. Никогда не был один. Просто не знал этого.

Шарит шагнул к краю провала.

Тьма внизу колыхнулась, зашевелилась, и из неё потянулись щупальца тумана — чёрные, липкие, живые. Они обвивали его ноги, маня вниз, обещая покой и вечность. Они были холодными, но не обжигали — скорее, убаюкивали, усыпляли, заставляли забыть, зачем он здесь. Шарит чувствовал, как сознание плывёт, как мысли становятся вязкими, как время замедляется, растягивается, превращается в карамель, которую можно жевать бесконечно.

Он закрыл глаза и шагнул.

Падение длилось вечность.

Шарит не мог сказать, сколько времени прошло — минуты, часы, дни. Время здесь не имело значения. Оно было не линейным, а циклическим, как петля, затягивающаяся на шее. Каждая секунда отзывалась эхом, которое возвращалось снова и снова, множилось, дробилось, превращалось в бесконечную какофонию. Он слышал не только свои шаги в пустоте — он слышал шаги всех, кто когда-либо падал в эту тьму. Тысячи, миллионы шагов, отзвуки чужих жизней, чужих смертей, чужих надежд.

Он падал сквозь тьму, и тьма падала сквозь него.

Вокруг него проносились образы — не его воспоминания, чужие. Лица детей, которых он никогда не видел. Крики, которых не слышал. Боль, которой не чувствовал. Тьма показывала ему то, что она поглотила за тысячелетия. Она хвасталась своей коллекцией. Своими жертвами. Своей властью. Вот — эльфийка с серебряными волосами, её крылья сломаны, глаза закатились. Вот — человек в крестьянской рубахе, его рот открыт в беззвучном крике. Вот — драконёнок, его чешуя ещё мягкая, детская, а крылья уже обуглены.

Шарит хотел отвернуться, но не мог. Тьма заставляла его смотреть. Заставляла запоминать. Заставляла чувствовать каждую смерть, каждую потерю, каждую каплю страха.

Он упал на что-то мягкое и вязкое, как болото, и открыл глаза.

Вокруг была Тьма.

Но не пустая. Живая. Она дышала, шевелилась, смотрела на него тысячами глаз, невидимых, но ощутимых. Она была везде — в воздухе, в земле, в нём самом. Она просачивалась сквозь поры кожи, сквозь лёгкие, сквозь саму душу, и Шарит чувствовал, как она ищет в нём слабое место, трещину, через которую можно войти. Она пробовала его на вкус, как дегустатор пробует вино — медленно, смакуя, прикидывая, сколько удовольствия можно получить.

— Ты пришёл, — прошелестел голос. — Ключик.

Голос был не один — их были тысячи. Детские, взрослые, старческие. Мужские, женские, бесполые. Все они говорили одновременно, и в этом хоре было что-то от погребальной песни, что-то от колыбельной, что-то от крика новорождённого. Голоса накладывались друг на друга, создавая какофонию, в которой невозможно было разобрать отдельные слова — только общий смысл: голод, жди, возьми.

Шарит поднялся. Ноги дрожали, но он стоял. В темноте его бронзовая чешуя светилась тусклым, золотистым светом — единственным источником света в этом царстве вечной ночи. Он был как свеча в склепе — маленький, хрупкий, но горящий.

— Где дети?

— Дети? — Тьма рассмеялась. В её смехе не было радости — только насмешка, только превосходство, только древнее, усталое знание того, что всё когда-нибудь станет её. — Ах, дети... Они здесь. Смотри.

Из темноты проступила паутина. Чёрная, пульсирующая, она тянулась отовсюду, опутывая стены, пол, потолок — если здесь были стены, пол и потолок. И в её центре висели дети.

Десятки. Сотни.

Они были похожи на кукол, подвешенных на невидимых нитях. Глаза открыты, но взгляд отсутствующий, устремлённый в никуда. Рты приоткрыты, но не издают звуков — только иногда, очень редко, с губ срывается тихий, едва слышный стон. Из уголков губ тянулись тонкие струйки света — их жизненная сила, их страх, их боль медленно перетекали в темноту, питая её. Струйки эти были разного цвета — золотые, серебряные, синие, зелёные, — и в их мерцании Шарит видел души этих детей. Их надежды. Их мечты. Их любовь. Всё, что Тьма высасывала из них, капля за каплей.

Шарит заметил, что у некоторых детей струйки уже погасли. Они висели, как пустые оболочки, и Тьма больше не интересовалась ими — они были съедены, высушены, превращены в ничто.

— Отпусти их, — сказал Шарит. Голос его звучал твёрже, чем он себя чувствовал.

— Зачем? — удивилась Тьма, и в её удивлении было что-то наигранное, как у кошки, которая играет с мышью. — Они такие вкусные. Их страх... он как мёд. Их боль... как вино. Ты не представляешь, как давно я не ела.

— Отпусти, — повторил Шарит. — Или я закроюсь. Навсегда. Ты никогда не получишь форму. Будешь вечно голодной, вечно бесформенной, вечно ничем.

Тьма заколебалась.

Паутина замерцала. Нити, до этого напряжённые, ослабли, и дети слегка качнулись, как качели на ветру.

— Ты... ты не посмеешь.

— Посмею, — Шарит шагнул вперёд, и его шаг отозвался эхом, которое разнеслось по всей бездне. — Я Соединитель. Я могу соединить что угодно. В том числе — твою голодную пасть с пустотой, из которой ты вышла.

Он не знал, откуда взялись эти слова. Они пришли сами — из глубины, из той части его существа, которая всегда была с ним, но которую он никогда не слышал. Дар. Тот самый, о котором говорила Савалла. Монолит. Способность соединять разорванное. Он чувствовал, как этот дар пульсирует в нём — тёплый, живой, настоящий.

Тьма зашипела, заметалась, но выбора у неё не было.

— Хорошо, — прошипела она. — Смотри.

Паутина лопнула.

Нити разорвались с влажным, чавкающим звуком, и дети попадали на землю — живые, дышащие, плачущие от радости. Их крики наполнили тьму — не крики боли, а крики освобождения. Шарит чувствовал, как их страх, их боль, их надежда вливаются в него, становятся частью его, и он вдруг понял, что это и есть его дар. Не магия. Не сила. Способность чувствовать других. Способность забирать их боль и превращать её в свет.

Он стоял среди плачущих, смеющихся, обнимающих друг друга детей, и чувствовал, как внутри него, в груди, разгорается огонь. Не тот, что жжёт — тот, что согревает. Огонь, который Тьма ненавидела больше всего.

— Теперь ты мой, — сказала Тьма.

— Посмотрим, — ответил Шарит.

И шагнул в её объятия.

Это было похоже на смерть.

На ледяную реку, текущую по венам, замораживающую кровь. На миллион игл, впивающихся в сердце, разрывающих его на части. На крик, который длится вечность, который не слышен никому, кроме самого кричащего.

Шарит закричал.

Его тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, глаза закатились, изо рта пошла чёрная пена. Тьма втекала в него, заполняла каждую клетку, каждую мысль, каждый сантиметр души. Она была везде — в его крови, в его костях, в его воспоминаниях. Она переписывала его, делала своим.