Александра Ушакова – Свет Мира. Война фей - крылья света и тьмы. (страница 8)

— Садись, — сказала она. — Ты должен увидеть то, что видела я. Ты должен узнать то, что знаю я. Только тогда ты поймёшь, зачем родился.

Они сели у водопада. Вода пела свою вечную песню, и в этой песне Шарит вдруг услышал голоса — не свои, не Литрины, не Фарга. Чужие. Древние. Полные боли и надежды. Голоса тех, кто ушёл, и тех, кто ещё не родился.

Литра закрыла глаза. Её тело напряглось, замерло, и Шарит почувствовал, как из неё, из её груди, из её сердца, начинает исходить свет. Не яркий, не ослепительный — тусклый, мерцающий, как свет умирающей звезды. Но в этом свете было столько силы, что у Шарита перехватило дыхание.

— Закрой глаза, — сказала она. — И слушай.

Он закрыл.

И увидел.

Ему снилась фея.

Она падала с неба, и её крылья — одно из них было сломано, второе — разорвано в клочья — беспомощно бились по воздуху, не в силах удержать её. Её лицо было прекрасным и испуганным, глаза — синими, как вода в горных озёрах Иммараля, — смотрели на него с мольбой и надеждой.

— Помоги, — прошептала она. — Помоги мне, Шарит.

Он не знал, откуда она знает его имя. Он не знал, кто она. Он знал только, что не может позволить ей упасть.

Он прыгнул.

И крылья — его маленькие, слабые, неправильные крылья — вдруг расправились сами собой, поймали ветер, понесли его вверх, навстречу падающей фее.

— Кто ты? — спросил он.

— Я — та, кто будет ждать тебя, — ответила она. — Я — та, кто споёт тебе песню, когда ты устанешь. Я — та, кто напомнит тебе, зачем ты живёшь.

Он поймал её.

И мир вокруг взорвался светом.

Свет был везде — в воде, в воздухе, в земле. Он был тёплым, живым, настоящим. И в этом свете Шарит увидел небо, которого никогда не видел. Небо, полное звёзд, которые пели. И среди этих звёзд — одну, которая горела ярче всех.

— Я найду тебя, — сказала фея. — Обещай, что ты тоже найдёшь меня.

— Обещаю, — ответил он.

И проснулся.

Шарит открыл глаза.

Он лежал на холодной земле, глядя в звёздное небо. Литра сидела рядом, её лицо было бледным, из носа текла кровь — тёмная, почти чёрная, с перламутровым отливом. Кровь капала на землю, и там, где она падала, трава начинала светиться — слабым, призрачным светом.

— Что... что это было? — прошептал он.

— Пророчество, — ответила Литра. — Твоя судьба, Шарит. Ты встретишь её. Фею с одним крылом. Ты спасёшь её. И она спасёт тебя.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро. Тьма уже идёт. И она — часть этой Тьмы. Или часть Света. Это будет зависеть от тебя.

Шарит сел. Его тело дрожало — не от холода, от того, что он увидел. Видение было слишком ярким, слишком реальным, слишком... живым. Он всё ещё чувствовал на своих руках тяжесть падающей феи, всё ещё слышал её голос, всё ещё видел её глаза.

— Я не готов, — сказал он.

— Никто никогда не готов, — ответила Литра. — Но ты идёшь. Потому что так надо. Потому что ты — Шарит ал'де Граде. Потому что ты — Бронзовый Медведь. Потому что ты — тот, кто соединяет.

Она протянула ему руку.

— Вставай. Завтра мы идём в Лес Предков. Там ты встретишь свою судьбу.

Шарит взял её за руку и поднялся.

Звёзды над головой мерцали холодным, равнодушным светом. Где-то далеко, на границе Леса, ждала фея с одним крылом. Где-то совсем рядом, в глубине водопада, плакали дети. А где-то на севере, в Скалах Вечного Отчаяния, просыпалась от тысячелетнего сна армия Тьмы.

Война только начиналась.

И Шарит, сам того не зная, уже стоял в её эпицентре.

Глава 4. Сон императора

Империя Дарада. Полночь.

Вльтера сидела над картами, разложенными на огромном дубовом столе в Малом тронном зале. Свечи оплыли, воск застыл причудливыми наплывами на бронзовых подсвечниках, образуя формы, похожие на застывшие слёзы. Глаза вампирши, привыкшие к темноте, без труда читали линии дорог, рек и горных хребтов, нанесённые на пергамент лучшими картографами Империи. Но сегодня карты были не просто картами — они были исповедью. Каждая линия, каждая отметка, каждый значок говорили о том, что Империя не готова. Северные рубежи, которые когда-то считались неприступными, теперь зияли прорехами, как старая кольчуга. Армии, которые должны были стоять на границе, всё ещё собирались — медленно, неохотно, с постоянными спорами о том, кто главный.

Её палец застыл над Северными Чертогами.

Там, где три дня назад исчез Шарит.

Гонец от Торвальда прилетел прошлой ночью — измотанный всадник на загнанной лошади, едва державшийся в седле, с лицом, серым от усталости и тревоги. «Ушёл с северным варваром, — доложил он, падая на колени. — Назвался его дедом. Приказал ждать три дня. Срок вышел сегодня на закате».

Вльтера не спала вторые сутки. Вампирам сон нужен реже, чем людям, но даже её силы были небезграничны — веки тяжелели, мысли путались, а в груди росла глухая, тягучая тревога, которую нельзя было заглушить ни вином, ни магией. Она водила пальцем по карте, пытаясь угадать, где сейчас бьётся сердце мальчика с бронзовой кожей, и чувствовала только глухую, тягучую тревогу.

Но была и ещё одна тревога — та, о которой она не говорила вслух. В последние дни что-то изменилось в мире. Невидимое, неслышимое, но ощутимое — как движение воздуха перед бурей, как запах озона перед грозой, как дрожь земли перед землетрясением. Тьма на севере, та самая, что ждала тысячелетиями, начала шевелиться. Вльтера чувствовала её дыхание — холодное, влажное, пахнущее древней гнилью. Оно проникало сквозь стены, сквозь магические барьеры, сквозь саму ткань реальности.

— Глупый мальчик, — прошептала она. — Храбрый, добрый, глупый мальчик.

— Нет, сын! Не иди туда! НЕ-Е-ЕТ!!!

Громогласный крик прокатился по замку, сотрясая стены. Древние гобелены колыхнулись, свечи погасли разом, а бронзовые подсвечники жалобно звякнули, попадав на пол. Стекло в окнах задрожало, и по нему побежали тонкие трещины, как паутина. Где-то в глубине дворца послышался звон разбитой посуды — слуги, испуганные криком, выронили подносы. Кто-то закричал, кто-то заплакал — паника расползалась по замку, как масло по воде.

Вльтера вскочила, опрокинув кресло.

— Дарад!

Это был его голос. Она не слышала его четырнадцать лет — только тяжёлое дыхание за дверьми опочивальни, только шорох чешуи по мрамору. Но этот крик... этот крик принадлежал Императору. Повелителю Драконов. Её мужу. В этом крике не было ничего человеческого — только древний, первобытный ужас зверя, который чувствует смертельную опасность и не может ни убежать, ни защититься.

Она рванула к двери быстрее, чем позволяла вампирская природа — почти со скоростью мысли, разрывая воздух. Коридоры мелькали размытыми полосами, стража шарахалась в стороны, не успев даже понять, кто промчался мимо — лишь холодный ветер оставался после её прохода. Она слышала, как за спиной кто-то крикнул: «Царица!», но не остановилась.

Крыло Императора.

Двери опочивальни.

Распахнуты.

Впервые за четырнадцать лет.

Вльтера влетела внутрь и замерла на пороге.

Она ожидала увидеть всё что угодно. Разрушенную комнату, следы битвы, врага. Но то, что предстало перед её глазами, было хуже любого сражения.

Дарад стоял посреди опочивальни.

Он был истощён. Страшно, до невозможности истощён. Человеческое тело Императора — то самое, в котором он являлся при дворе когда-то, — сейчас напоминало скелет, обтянутый пергаментной кожей, под которой просвечивали синие вены. Глаза ввалились, скулы заострились, длинные волосы, некогда огненно-рыжие, поседели и висели грязными космами, слипшимися от пота и пыли. Каждое ребро можно было пересчитать, каждая косточка на руках выступала, как у скелета. Он был похож не на живого человека, а на мертвеца, который по какой-то ошибке всё ещё дышит.

Но это было не самое страшное.

Самое страшное было за его спиной.

Дракон.

Огромный, красный, с золотым отливом чешуи, он заполнял собой почти всю опочивальню, хотя магией пространства здесь было расширено для его ипостаси. Каждая чешуйка на его теле, казалось, была выкована из расплавленного металла, и в свете луны они отливали багровым. Дракон лежал, поджав лапы, и его хвост обвивал колонны, как гигантская змея, а голова покоилась на груде мраморных обломков — бывшего фонтана, который он, видимо, разнёс во сне.

Но сейчас голова была поднята.

Дракон смотрел на север.

Его глаза — огромные, с вертикальными зрачками, горящие внутренним огнём, — были полны такого ужаса, что Вльтера, не знавшая страха тысячу лет, почувствовала, как холод пробегает по спине. В этих глазах читалась не просто тревога — там была агония. Агония существа, которое видит то, что не должно видеть. Которое знает то, что не должно знать. Которое чувствует смерть своего ребёнка за тысячи лиг отсюда.