Александра Ушакова – Свет Мира. Война фей - крылья света и тьмы. (страница 7)

— Ладно. Идём. Бабка твоя тебя видеть хочет. Литра. Она старая, мудрая. Может, подскажет, как этих... — он опять скривился, — ...мотыльков из наших земель выкурить.

Шарит обернулся к Торвальду.

— Капитан, остаётесь здесь. Ждёте меня три дня. Если не вернусь — сообщите Вльтере. И братьям.

— Ваше Высочество, это безумие! — Торвальд шагнул вперёд, и его рука инстинктивно легла на эфес меча. — Вы идёте с незнакомцем в дикие земли, где...

— Где живёт моя семья, — перебил Шарит. — Выполняйте приказ.

Торвальд замер, сжимая челюсти, но спорить не посмел. В его глазах, серых и усталых, Шарит прочитал то, что капитан не сказал вслух: «Возвращайся, мальчик. Не заставляй нас хоронить ещё одного принца».

Фарг усмехнулся и хлопнул внука по спине так, что у того искры из глаз посыпались.

— Идём, малец. Покажешь, чего стоишь. А если струсишь — сам обратно принесу, за шкирку, как щенка.

Шарит выпрямился и посмотрел деду прямо в глаза.

— Не струшу.

Глаза Фарга блеснули золотом.

— Посмотрим.

Северные Чертоги. Два дня спустя

Земли племени Бронзового Медведя не походили ни на что, виденное Шаритом прежде.

Здесь не было изящных эльфийских рощ с ухоженными тропинками, где каждый листик знал своё место. Не было драконьих дворцов из белого камня, чьи шпили пронзают облака. Здесь всё было суровым, настоящим, дышащим древней силой — той самой, что была здесь ещё до того, как первые эльфы научились говорить, а первые драконы — летать.

Сосны уходили в небо такие высокие, что терялись в облаках, и их вершины, казалось, царапали само небо, оставляя на нём невидимые царапины. Стволы были толщиной в обхват трёх человек, и кора на них была покрыта рунами — не вырезанными, а выжженными молнией, как знак того, что эти деревья видели рождение и смерть богов. Меж их стволов стлался туман — густой, молочный, почти осязаемый, в котором двигались тени.

Волки.

Огромные, с человеческий рост в холке, с глазами, светящимися в сумерках жёлтым огнём, они сопровождали путников всю дорогу, не приближаясь, но и не отставая. Их шерсть была чёрной, как смоль, и лишь на груди у каждого белело пятно в форме полумесяца — знак того, что эти волки не простые звери, а перевёртыши, хранители древней крови. Фарг иногда перебрасывался с ними парой гортанных звуков — низких, вибрирующих, похожих на рык, — и волки отвечали коротким воем или рычанием, в котором слышалось понимание.

— Братья наши, — пояснил Фарг, заметив взгляд Шарита. — Не звери, а воины. В бою перекинуться могут, если надо. Волчья стая страшнее любой кавалерии. Они чуют страх за версту и помнят обиды до седьмого колена.

На привалах к ним спускались вороны. Огромные, с металлическим отливом перьев, переливающихся синим и зелёным на солнце, они садились на плечи Фаргу и что-то нашёптывали ему на ухо, кося на Шарита умными, немигающими глазами. Их когти оставляли глубокие царапины на кожаных доспехах вождя, но он не обращал на это внимания — только хмурился и кивал, иногда издавая гортанные звуки, похожие на карканье.

— Глаза Леса, — кивнул на них Фарг. — Видят всё. Слышат всё. Рассказывают вождю.

— И что они рассказывают сейчас? — спросил Шарит.

Фарг нахмурился, и морщины на его лбу стали глубже, похожими на трещины в древней коре. Его глаза, золотые, вдруг потемнели, стали серыми, как осеннее небо.

— Говорят, в Лесу Предков неспокойно. Говорят, старый фей Дубло с кем-то говорил ночью. С кем-то, кого вороны не видят, но чуют. Говорят, пахнет там... гнилью. Древней. Не той, что от мёртвого зверя, а той, что от того, кто умер давно, но не хочет уходить.

Шарит вспомнил свои ночные страхи у костра — те самые, что не давали спать, заставляя вслушиваться в тишину. Тишину, которая была полна звуков, не предназначенных для человеческих ушей.

— А о пропавших детях?

Вороны закаркали тревожно, захлопали крыльями, поднимаясь в воздух и снова садясь на плечи. Их крик был похож на плач — высокий, надрывный, полный боли. Фарг посуровел лицом, и его глаза, цвета старого золота, потемнели ещё больше.

— О детях они молчат. Не видят их. Совсем. Как будто их и нет больше. В этом мире.

Они вышли к становищу на закате.

Поселение раскинулось в долине меж двух холмов, у подножия скалы, с которой низвергался водопад — огромный, шумный, его вода падала с высоты в сотню локтей, разбиваясь на миллионы брызг, которые в лучах заходящего солнца превращались в радугу. Радуга была не обычной — она имела семь оттенков, но среди них не было красного. Красный цвет выпадал, словно сама природа отказывалась от крови в этом месте.

Дома — высокие, бревенчатые, с крышами, поросшими зелёным дёрном, — стояли не в беспорядке, а кругом, образуя защитное кольцо, в центре которого горел огромный костёр. Пламя его было не оранжевым, как у обычных костров, а каким-то синеватым, словно горело не дерево, а что-то иное — возможно, древняя магия, вплетённая в само это место тысячелетиями. Шарит знал такие костры — их зажигали в священных местах, где кровь предков смешивалась с землёй.

Шарит чувствовал эту магию кожей. Она была древнее эльфийской, древнее драконьей — первозданная, дикая, непокорная. Магия тех, кто никогда не подписывал Пактов, не клялся в верности Империям, не признавал власти богов. Магия, которая помнила времена, когда мир был молод, а боги ещё не родились. Она была тёплой, как дыхание зверя, и живой, как лесной ручей.

В центре становища, у самого большого дома, стояла фигура.

Женщина.

Нет — не женщина. Нерпа.

Тюлень с серебристой шкурой, переливающейся в лучах заходящего солнца, сидел на плоском камне у водопада, и его глаза — огромные, чёрные, влажные — смотрели на приближающихся с нечеловеческим пониманием. В этих глазах была древность — такая глубокая, что Шарит почувствовал головокружение. Словно он смотрел в глаза самой вечности.

Когда Шарит подошёл ближе, нерпа скользнула в воду и исчезла, оставив после себя лишь круги на поверхности.

А через мгновение из пены водопада вышла женщина.

Высокая, статная, с длинными седыми волосами, в которых запутались нити жемчуга — настоящего, речного, светящегося изнутри. Каждая жемчужина была размером с голубиное яйцо, и в каждой теплился свой свет — тусклый, но живой. Кожа её была бледной, с перламутровым отливом, как у тех, кто живёт в двух стихиях — на границе воды и воздуха. А глаза — те же самые, нерпьи, тёмные и бездонные, в которых отражалась не только луна, но и сама вечность.

На ней не было одежды — только длинные волосы, вода, стекающая по телу, и взгляд, от которого у Шарита перехватило дыхание. Она была прекрасна той красотой, которая не принадлежит миру живых — красотой снов, красотой видений, красотой того, что существует только на границе между явью и забвением.

Она подошла к нему, не обращая внимания на толпу, остановилась в двух шагах и долго смотрела. Так смотрят, когда видят того, кого ждали всю жизнь, но не надеялись встретить.

— Хирита, — прошептала она, и голос её был как шум прибоя — тихий, но полный силы. — Твои глаза. Твои волосы. Твоя душа.

— Я Шарит, — сказал он, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Сын Хириты. Ваш... внук.

Литра улыбнулась — печально и светло, и в этой улыбке было столько боли и радости сразу, что Шарит невольно шагнул к ней.

— Знаю, кровинушка. Ждала тебя. Долго ждала.

Она протянула руку и коснулась его щеки. Пальцы у неё были холодные, влажные, но прикосновение оказалось неожиданно нежным — как лёгкий ветер, как первое прикосновение весны. И в этом прикосновении Шарит вдруг почувствовал... всё. Всю боль, которую она носила в себе. Всю надежду, которую не теряла. Всю любовь, которую некому было отдать. Боль эта была древней — она копилась тысячелетиями, но не притупилась, не стала меньше, только глубже спряталась.

— Ты пришёл в плохое время, дитя, — сказала она. — Тьма поднимается. Старые враги выползают из щелей. А ты... ты стоишь на их пути, даже не зная об этом.

— Я знаю, — ответил Шарит. — Феи. Пропавшие дети. Тени под водой. Я знаю достаточно, чтобы хотеть помочь.

Литра покачала головой.

— Ты не знаешь и десятой доли. Но тебе придётся узнать. Быстро. Потому что они уже близко.

Она повернулась к водопаду и указала рукой.

— Смотри.

Шарит посмотрел.

В падающей воде, там, где пена смешивалась с тьмой наступающей ночи, он увидел лица. Детские лица, искажённые страхом, с широко раскрытыми глазами, в которых застыли слёзы. Крылья, сложенные за спиной, но не светлые, как у фей, а чёрные, как обожжённая бумага, с рваными краями. И глаза — пустые, без зрачков, смотрящие прямо на него.

Видение длилось мгновение.

А потом вода стала просто водой, и только крик ворона разорвал тишину.

— Тени, — прошептал Шарит.

— Тени, — эхом отозвалась Литра. — Те, кто не принял Пакт тысячу лет назад. Те, кто ушёл во Тьму и стал Тьмой. Они вернулись. Им нужен ключ.

— Ключ?

Литра посмотрела на него долгим, странным взглядом, и в её глазах отразилась такая глубина, что Шарит почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Ты, дитя. Ты.

Она взяла его за руки — холодными, влажными пальцами, в которых пульсировала древняя, первозданная сила. Сила, которая была здесь ещё до того, как первые люди научились ходить. Она вошла в него, как вода в песок, заполняя пустоты, о которых он даже не подозревал.