Александра Ушакова – Свет Мира. Война фей - крылья света и тьмы. (страница 6)

Шарит почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он слышал о таких существах — тех, кто мог проходить сквозь магические барьеры, как сквозь утренний туман. Их называли «ходящими между». Древняя кровь, почти исчезнувшая раса, которая служила только тем, чья воля была сильнее смерти. Говорили, что они появлялись перед великими событиями — перед битвами, перед падениями империй, перед рождением богов. И никогда — просто так.

— Где он?

— У костра. Сидит. Ждёт тебя.

Шарит шагнул к лагерю, но Торвальд поймал его за рукав. Пальцы капитана, мозолистые, в старых шрамах от меча, дрожали — едва заметно, но Шарит почувствовал эту дрожь через ткань рубахи.

— Ваше Высочество. Я видел многое. Драконов видел. Эльфов. Вампиров. Но такое... — он запнулся, подбирая слова, и его голос дрогнул впервые за много лет службы. — Он огромен. И от него пахнет лесом. Не нашим, эльфийским. Другим. Древним. Будьте осторожны.

Шарит высвободил руку и пошёл к костру.

Тот, кто сидел у огня, действительно был огромен.

Даже сидя на корточках, он возвышался над стоящими рядом солдатами на добрые две головы. Плечи — шире, чем дверной проём в казарме. Грудь — как кузнечный мех, способный перемолоть кости. Руки — толщиной с брёвна, которыми крестьяне топят печи зимой, и каждая мышца на них перекатывалась под кожей, как живой металл. Длинные русые волосы, заплетённые в толстую косу, перевитую медной проволокой, падали на спину, касаясь земли. Одежда — грубая шерсть и мех, несмотря на тёплое время года, словно он не чувствовал жары. Мех был медвежий — чёрный, густой, с серебристой остью, и Шарит знал: этот медведь был убит не стрелой и не копьём. Голыми руками. В схватке один на один.

На поясе — секира таких размеров, что обычному человеку потребовались бы двое, чтобы просто поднять её. Лезвие было тёмным, почти чёрным, с волнистым узором, похожим на морскую рябь. Шарит знал этот узор — дамасская сталь, выкованная в горнах северных кузнецов, которые добавляли в металл кровь павших воинов, чтобы секира помнила своих хозяев.

Но лицо...

Лицо было старым. Очень старым. Изрезанное морщинами, обветренное, с глазами цвета старого золота, в которых горел огонь, не имеющий ничего общего с костром перед ним. В этих глазах была мудрость, накопленная за сотни лет, и боль, которую не выплакать и не выкричать. И ещё — что-то знакомое. Что-то, что заставило сердце Шарита забиться быстрее.

Он смотрел на Шарита.

Шарит смотрел на него.

И в груди вдруг что-то ёкнуло. Не страх. Узнавание. Такое бывает, когда встречаешь родственника, которого никогда не видел, но кровь помнит. Такое бывает, когда две души, разделённые временем и расстоянием, наконец находят друг друга. Такое бывает, когда древняя магия крови пробуждается от долгого сна и шепчет: «Это твой. Это из твоего племени. Это дом».

— Садись, малец, — голос гостя прозвучал как раскат грома в горах — низкий, вибрирующий, заставляющий воздух дрожать. — Нечего маячить. Заслоняешь свет.

Шарит сел напротив. Солдаты за его спиной напряглись, но он жестом приказал им оставаться на местах. Его руки дрожали — не от страха, от предвкушения. Он ждал этого момента всю жизнь, сам того не зная.

— Кто ты? — спросил он прямо.

Старик усмехнулся. В свете костра блеснули зубы — крепкие, белые, но клыки чуть длиннее, чем у человека, и в этой усмешке было что-то звериное, древнее. Что-то от медведя, который только притворяется спящим.

— Не узнаёшь? А должен. Кровь моя в тебе течёт. Через твою мать. Через Хириту.

Шарит вздрогнул. Имя матери он слышал редко. Отец почти не говорил о ней — слишком больно. Вльтера упоминала вскользь, когда считала, что он уже достаточно взрослый, чтобы знать правду. В архивах дворца о ней было всего несколько строк: «Хирита из племени Бронзового Медведя. Варварка. Погибла при родах. Даровала Империи сына Шарита».

Всё.

Ни лица. Ни голоса. Ни воспоминаний. Только имя на пожелтевшем пергаменте и боль, которую отец носил в себе, как камень на шее. Шарит пытался представить её — высокую, сильную, с бронзовой кожей, как у него, и волосами цвета тёмной меди. Иногда, в снах, к нему приходила женщина — она пела колыбельные на незнакомом языке и гладила его по голове холодными руками. Он просыпался со слезами на глазах, но никогда не мог вспомнить ни лица, ни мелодии.

— Ты знал мою мать?

— Знал? — старик хмыкнул и вдруг подался вперёд, и пламя костра заметалось от его дыхания. — Я её растил, малец. Я учил её держать секиру. Я плакал, когда её забрали в этот ваш... драконий замок. А когда узнал, что она не вернётся — я выл на луну три ночи. Так, что волки в радиусе ста лиг подхватили и выли со мной.

Он замолчал, и в тишине, повисшей над костром, Шариту почудился далёкий, протяжный вой. Или это ветер завывал в скалах? Или кровь предков запела в его жилах? Вой был печальным — не злым, а тоскливым, как плач по тому, что потеряно навсегда.

— Ты мой... дед?

— Фарг, — старик ударил себя кулаком в грудь, и звук был как удар в боевой барабан. — Фарг из племени Бронзового Медведя. Вождь. Оборотень. Твой дед по матери. А ты, стало быть, Шарит. Хиритин сын.

Он смотрел на внука с такой жадностью, что Шариту стало не по себе. Будто старик пытался за один взгляд впитать все годы, что они не виделись, будто боялся, что тот исчезнет, растает, как утренний туман. В его золотых глазах, выцветших от времени, стояли слёзы — тяжёлые, мужские, которые он не позволял себе пролить.

— Почему ты не приходил раньше? — спросил Шарит. — Почему только сейчас?

Фарг помрачнел. От его лица отхлынула краска, и Шарит вдруг увидел, как он стар. И как устал. Под глазами залегли глубокие тени — не просто тени, а мешки, как у человека, который не спал неделями. Плечи поникли, а в дыхании слышалась хрипотца — не простуда, а возраст. Тот самый возраст, когда даже самые сильные начинают сдавать.

— Не мог, — коротко бросил он. — Законы. Ваши драконьи законы. Ваши эльфийские договоры. Нас, северных, считали дикими. Недостойными. Дарад, царство ему небесное, хоть он и жив пока, забрал мою дочь, потому что она была красива и сильна. А нас... нас просто стёрли из памяти. Как будто нет такого племени. Как будто мы — звери, а не люди.

Горечь в его голосе была такой острой, что Шарит почувствовал её физически — она царапала горло, жгла глаза, сжимала сердце. Он вдруг остро, почти болезненно осознал, что его мать была не просто «варваркой» — она была чьей-то дочерью, чьей-то надеждой, чьей-то гордостью. И что её смерть оставила шрамы не только на сердце отца.

— Но сейчас ты здесь.

— Сейчас я здесь, — подтвердил Фарг. — Потому что ваши проблемы приползли к нам. Эти... — он скривился, подбирая слово, — ...мотыльки. Крылатая мелочь. Они шалят в наших Северных Чертогах.

Шарит нахмурился.

— Феи? У вас?

— А ты думал, они только в ваших лесах сидят? — Фарг сплюнул в костёр, и пламя зашипело, выбрасывая вверх столб чёрного дыма. Дым был густым, маслянистым, и в нём Шарит уловил запах серы. Той самой серы, что исходила от порталов Тьмы. — Они везде. В этом году особенно. Молодняк, глупый, как осенние зайцы, лезет куда не просят. В наших святилищах пляшут. В жертвенных чашах купаются. Священных воронов дразнят.

Он сжал кулак, и Шарит услышал, как хрустнули костяшки — звук, похожий на треск сухих веток.

— Терпели мы. Думали, перебесятся, улетят. Но они не улетают. Они селятся. Они уже в Северных Чертогах построили какое-то своё гнездо. А вчера... — голос Фарга дрогнул, и впервые в нём проступило что-то, похожее на страх. Не трусость — нет, Фарг не был трусом. Страх за своих. Страх за кровь. Страх, который сильнее любой гордости. — Вчера они забрали ребёнка.

Шарит вскочил.

— Забрали?

— Мальчишку. Семи лет. Сына моего младшего, Лютобора. Играл у кромки леса — и пропал. Волки наших следов не нашли. Вороны с неба не увидели. Только старая Литра, бабка твоя, нерпа наша священная, в воду нырнула и... — он замолчал, и его лицо исказилось, как от физической боли.

— И что?

— И вынырнула с криком. Сказала, что под водой видела тени. Крылатые тени, что утаскивают детей вниз, под корни, в темноту. Не в наш мир. В другой.

Шарит похолодел.

Тени под водой. Пропавшие дети. Темнота под корнями.

Слова старого фея Дубло, подслушанные ветром, ещё не долетели до него, но кровь варваров, текущая в жилах, уже забила тревогу. Он вдруг ясно, как наяву, увидел то, что скрывалось под водой. Не просто тени — лица. Детские лица, искажённые страхом, с широко раскрытыми глазами, в которых застыли слёзы. Крылья, сложенные за спиной, но не светлые, как у фей, а чёрные, как обожжённая бумага, с рваными краями. И глаза — пустые, без зрачков, смотрящие прямо на него.

Видение длилось мгновение. А потом исчезло, оставив после себя только холод в груди и уверенность: он должен идти.

— Дед, — выдохнул он, и это слово вырвалось само, без спросу, — я пойду с тобой. Мы найдём мальчика.

Фарг смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно поднялся во весь свой огромный рост.

— Тонок ты, — сказал он беззлобно, и в его голосе слышалась странная смесь гордости и тревоги. — В отца пошёл — драконья стать, эльфийская утончённость. Но глаза — материны. Хиритины. Упрямые.

Он положил тяжёлую ладонь на плечо Шарита, и тот едва устоял на ногах, чувствуя, как земля под подошвами проседает. Вес деда был нечеловеческим — в нём чувствовалась сила медведя, сжатая в человеческое тело.