Александра Ушакова – Свет Мира. Война фей - крылья света и тьмы. (страница 5)

Она шагнула ближе. Её ноги не касались земли — она парила над ней, оставляя за собой след из чёрного, дымящегося пепла. Пепла, который когда-то был живыми существами. Дубло не хотел знать, чьими именно. Но догадывался. И от этой догадки его древнее сердце забилось чаще.

— Тысячу лет мы ждали, — продолжала Сильфида. — Тысячу лет мы копили силы. Тысячу лет мы слушали, как вы поёте свои глупые песни о свободе, не зная, что настоящая свобода — это когда нечего терять. А теперь... теперь наша Королева пробудилась. Нимериэль. Та, кто помнит времена до Пакта. Та, кто видела, как боги умирали. Она идёт. И ничто не остановит её.

Дубло похолодел.

Пропажи. О которых шептались матери-феи в последние месяцы. Которые списывали на то, что молодёжь увлеклась «большим миром» и просто забыла вернуться домой. Которые прятали от Королевы, чтобы не тревожить её понапрасну. Теперь он знал правду. Дети не пропадали. Их забирали. Их готовили. Их превращали в солдат.

— Вы забираете детей, — выдохнул он.

— Мы забираем своё, — поправила Сильфида. — Тех, кто хочет свободы. Тех, кто не боится темноты. Мы даём им то, что вы, трусы, дать не могли. Истинную силу. Истинную магию. Истинную жизнь — без границ, без запретов, без Пакта.

Из глубины чащи донеслись звуки. Тихий смех, шёпот, а потом — детский голос, пропевший старую-престарую колыбельную, которую Дубло слышал в детстве и думал, что забыл навсегда:

Спи, моя радость, усни, В доме погасли огни, Тёмные гости придут, В тёмный свой танец вплетут...

Дубло зажал уши руками, но голос звучал прямо в голове, проникая сквозь пальцы, сквозь кору, сквозь саму плоть. Это была не просто песня. Это было заклинание. То самое, которое когда-то пели феи, провожая своих мёртвых в последний путь. Но сейчас его пели живые. Или те, кого уже нельзя было назвать ни живыми, ни мёртвыми.

— Что вам нужно? — прохрипел он.

Сильфида приблизилась. Теперь он мог разглядеть её лицо — бледное, с чёрными прожилками, пульсирующими в такт чужому сердцу. На висках, на скулах, на шее — везде, где когда-то была нежная, перламутровая кожа, теперь чернели вены, наполненные не кровью, а чем-то иным. Тьмой. Сгущённой, жидкой, голодной.

— Нам нужен ключ, — прошелестела она. — Тот, кто соединяет. Тот, чья нить — монолит. Тот, кто может исцелять разломы.

Дубло замер.

— О чём ты?

— Не притворяйся, старик, — Сильфида усмехнулась, и в этой усмешке было столько древней, выношенной ненависти, что Дубло почувствовал, как воздух вокруг становится тяжелее, как перед грозой. — Ты чувствуешь его. Мы все чувствуем. В Империи проснулась новая сила. Мальчишка с кровью варваров и драконов. С душой, способной соединять. Такой ключ откроет любые двери. Даже те, что мы не могли взломать тысячу лет.

— Шарит, — выдохнул Дубло, и это имя обожгло ему губы, как раскалённое железо.

— Шарит, — эхом отозвалась Сильфида. — Он идёт сюда. Он думает, что будет говорить с детьми о свободе. А мы будем ждать. Наша Королева, Нимериэль, уже собирает армию в Скалах. Скоро она выйдет на юг. И твой «мальчик с даром» станет ключом, который откроет ей ворота.

Дубло рванулся вперёд, забыв о возрасте и слабости. Его крылья, старые, потрескавшиеся, ссохшиеся, вдруг расправились сами собой — в последний раз, в отчаянной попытке.

— Я не дам! Я предупрежу! Я...

Он не договорил.

Сильфида метнулась к нему быстрее мысли, и древний фей почувствовал, как холодные пальцы смыкаются на его горле. Они были не просто холодными — они были мёртвыми. В них не было пульса, не было тепла, не было жизни. Только древняя, всепоглощающая пустота.

— Ты никого не предупредишь, братец, — прошептала она, и от её дыхания пахло могильной сыростью и чем-то сладковатым, приторным — запахом разложения, который не могли заглушить никакие благовония. — Ты будешь сидеть здесь и смотреть. Как тысячу лет назад. А когда мальчик войдёт в Лес, ты скажешь ему, что всё хорошо. Что феи просто шалят. Что ничего страшного не происходит.

— Нет... — прохрипел Дубло.

— Да, — она сжала пальцы сильнее, и в её глазах вспыхнул голодный огонь. — Или я прямо сейчас заберу твою душу и скормлю её корням. А потом всё равно получу то, что хочу. Выбирай, братец.

Дубло смотрел в её глаза — пустые, чёрные, бездонные, — и понимал, что выбора у него нет. Не было тысячу лет назад. Нет и сейчас. Только отсрочка. Только иллюзия свободы. Только надежда, что кто-то другой сможет сделать то, на что он не решился.

— Я... сделаю, — выдавил он.

Сильфида отпустила его, и он рухнул на сук, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. На его шее, там, где касались её пальцы, остались чёрные, дымящиеся следы — отпечатки Тьмы, которые никогда не исчезнут. Они будут жечь, будут напоминать, будут гноиться до конца его дней.

— Умница, — она погладила его по щеке ледяной рукой, и на коже остался ещё один чёрный след. — Сиди тихо. Жди мальчика. А мы пока... поиграем с детьми.

Сильфида отступила в чащу, растворяясь между стволами. Но перед тем, как исчезнуть окончательно, она обернулась. В её пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на сожаление. Или на усталость. Или на память о том, кем она была когда-то — до Тьмы, до ненависти, до того, как её сердце перестало биться.

— Знаешь, братец, — сказала она тихо, почти по-человечески, — иногда я жалею, что ты не ушёл с нами. Ты был бы сильным. Ты был бы свободным. Ты не был бы один.

И она исчезла.

Дубло остался один.

Он сидел на своём суку, вцепившись в кору побелевшими пальцами, и смотрел, как над Лесом Предков всходит равнодушная луна — холодная, серебряная, чужая. Где-то вдалеке, на границе Леса, уже разбил лагерь молодой принц с бронзовой кожей, даже не подозревая, что идёт прямо в ловушку. Где-то далеко на севере, в Скалах Вечного Отчаяния, пробуждалась от тысячелетнего сна армия Тьмы. Где-то в самом сердце Империи спал император, которого никто не мог разбудить.

А где-то совсем рядом, в темноте, пропадали дети.

По старым законам.

В новом мире.

Дубло закрыл глаза. Перед его внутренним взором встало лицо Сильфиды — той, какой она была когда-то. Юной, смеющейся, с золотыми крыльями и глазами, полными света. И он заплакал — впервые за тысячу лет.

Слёзы были тяжёлыми, как ртуть, и когда они падали на кору, оставляли на ней глубокие, чёрные ожоги.

Глава 3. Бронзовый медведь

Шарит не спал до рассвета.

Чувство тревоги, поселившееся в груди с прошлой ночи, не отпускало, а только усиливалось с каждым часом. Оно было не просто страхом — оно было глубже, древнее, похожее на зов крови, который он не мог заглушить. Этот зов приходил откуда-то из-под земли, из самой глубины, где корни деревьев переплетались с костями древних существ, и Шарит чувствовал его всем телом: как вибрацию в камне под ногами, как пульсацию в древесных стволах, как тихий, настойчивый шёпот на грани слышимого.

«Иди, — шептало что-то. — Иди туда, где темно. Там твоё место. Там тебя ждут».

Лес молчал, но это молчание было тяжёлым, как перед грозой, когда небо становится свинцовым, а воздух — вязким, почти осязаемым. Несколько раз ему мерещились тени на границе света костра — высокие, тонкие, с длинными руками, которые заканчивались не пальцами, а когтями, — но когда он всматривался, там никого не было. Или были, но прятались очень хорошо, сливаясь с деревьями, становясь частью леса, его тёмной, древней плотью.

Шарит знал, что это не обычные тени. Это были посланцы Тьмы — те, кто следил за ним с того самого момента, как он покинул стены Империи. Они не приближались, не нападали, не выдавали своего присутствия ни звуком, ни запахом. Только присутствие. Только ощущение, что за тобой наблюдают. Только холод, который не имел ничего общего с ночной прохладой — холод, который проникал под кожу, в кости, в самую душу, заставляя зубы стучать, даже когда костёр пылал вовсю.

Костёр трещал, выбрасывая вверх снопы искр, которые гасли, не долетев до крон деревьев. Тени от стволов плясали вокруг лагеря, как призраки, и Шарит не мог отделаться от ощущения, что за ним наблюдают. Не просто наблюдают — изучают. Оценивают. Ищут слабости, которые можно будет использовать. Он чувствовал на себе эти взгляды — сотни взглядов из темноты, невидимых, но тяжёлых, как свинец.

Он сидел у костра, положив руки на колени, и старался дышать ровно, как учил Фарг: «Когда чувствуешь опасность, не смотри на неё. Смотри внутрь себя. Там, где твоя кровь встречается с кровью предков, есть ответ на любой вопрос». Шарит закрыл глаза и попытался представить свою кровь — горячую, густую, с золотыми искрами драконьей сути и тяжёлой, тёмной медью варварских предков. Она текла по венам, как две реки, сливающиеся в одну, и в месте их слияния рождался свет. Слабый, едва теплящийся, но живой.

— Ваше Высочество, — Торвальд появился бесшумно, как и исчезал, и Шарит вздрогнул, не услышав его шагов. Капитан стражи был человеком, но двигался с грацией кошки, и в его глазах, серых как зимнее небо, всегда горела настороженность старого вояки. — Гонец. Прорвался через оцепление. Тяжелый.

Шарит вскочил.

— Как прорвался? Где стража?

— Стража жива, — капитан поморщился, и в свете костра его лицо казалось высеченным из камня — жёсткое, с глубокими морщинами у рта и глаз. — Сказали, что он не нападал. Просто шёл. Сквозь них. Буквально. Они пытались его остановить — он их отодвинул, как ветки. Не ранил никого. Но остановить не смогли.