Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 9)

Ныне же пред нею, на коленях у потухающего камина — огонь уже почти погас, остались только угли, тлеющие багровым, — сидела пожилая, смертельно уставшая женщина с потерянным ребёнком на руках. И в её алых глазах плескалась такая бездонная, горькая вина, что Кторе захотелось отвернуться к окну, чтобы не видеть, чтобы не чувствовать, чтобы не понимать.

— Мать, — тихо молвила Ктора, и её голос — обычно грубый, прокуренный — сейчас звучал мягко, как не звучал никогда. — Объясни мне. Кто он такой? Чей он сын? Откуда взялся этот золотой мальчик с глазами тьмы?

Вальтера подняла на дочь влажные, покрасневшие глаза — покрасневшие от слёз, которых не пролила, но которые душили её изнутри.

— Сын Аталар, — выдохнула она, и это имя — запретное, проклятое — прозвучало в тишине комнаты, как удар погребального колокола.

Тишина воцарилась в горнице столь плотная, что её можно было трогать руками.

Даже угли в камине, казалось, замерли, перестали потрескивать. Даже ветер за окном стих, словно прислушиваясь. Даже тени на стенах застыли, не смея шелохнуться.

— У Аталар не может быть детей, — выдохнула Ктора, чувствуя, как её собственный голос становится чужим, далёким. — Она в узилище двадцать лет! Её заточили в каменный мешок, где даже крысы не живут! Её кормили через щель в двери, и ни один самец не переступал порог её камеры!

— Она разрешилась от бремени сама, без повитух, без помощи, без магии, — перебила Вальтера, и в её голосе прозвучала странная, пугающая убеждённость. — Вынашивала его двадцать лет. Питала осколком Чёрного Рубина — тем самым, который когда-то должен был открыть Врата. Тьма не исчезла, Ктора. Она лишь ждала своего часа. И избрала новое вместилище — дитя, рождённое от ненависти, взращённое на боли, закалённое в страдании.

Мальчик, сидящий рядом с Вльтерой на ковре, вздрогнул всем телом — так, что его лохмотья зашелестели, а грязь посыпалась с них мелкой пыльцой. Его чёрные глаза метнулись к лицу Кторы — быстро, как у зверька, который оценивает, насколько опасен новый хищник.

— Он понимает, о чем мы говорим? — шёпотом спросила Ктора.

— Он понимает всё, абсолютно всё, — ответила Вальтера, и в её голосе прозвучало странное, почти благоговейное уважение. — Но не говорит вслух. Почти никогда. Он научился молчать. В горах Кха-Дронг те, кто говорил, умирали первыми.

Ктора медленно, плавно, стараясь не делать резких движений, опустилась на корточки прямо перед мальчиком. Её колени хрустнули — она не привыкла к таким позам, её тело было создано для битвы, для движения, для прямых, резких действий, а не для этой медленной, осторожной охоты на доверие.

Она была огромна рядом с ним — под два метра ростом, в грубой воинской одежде, с мечом на поясе, с лицом, изрезанным шрамами, с глазами, которые, как говорили, могли заставить плакать даже демонов. Она знала, какой предстаёт со стороны для такого маленького, беззащитного создания — чудовищем, монстром, убийцей. Знала, что большинство детей шарахаются от неё в страхе, забиваются в углы, прячутся за спины матерей.

Но этот странный, золотой, сломленный малец не шарахнулся. Он взирал на неё своими чёрными провалами и ждал. Ждал удара. Это было в его позе, в напряжённых плечах, в том, как его единственная здоровая рука сжалась в кулак, готовая защищаться — или хотя бы смягчить удар. Он не надеялся на пощаду. Он просто готовился к худшему.

— Эй, — молвила Ктора, и её прокуренный, низкий голос, обычно звучавший как команда на плацу, прозвучал на удивление мягко. Она сказала это так, как говорят с пойманными птицами, когда хотят, чтобы они не боялись. — Ты как сам? Устал?

Мальчик медленно моргнул.

Казалось, этот простой вопрос застал его врасплох — никто никогда не спрашивал его, как он. Никто никогда не интересовался его чувствами, его мыслями, его состоянием. Его существование было фактом, который принимали как данность, но не более того.

— Больно? — Ктора кивнула на его сломанную руку, на распухшие пальцы, на неестественный изгиб запястья.

Мальчик перевёл взгляд на свою покалеченную конечность, словно впервые увидел её со стороны. В его чёрных глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление — будто он не понимал, о какой боли говорит эта странная женщина. Боль была его постоянным спутником, его тенью, его дыханием. Он не помнил времени, когда бы не болело.

Затем он вновь поднял очи на Ктору.

И медленно кивнул.

— Сейчас мы позовём искусного лекаря, самого лучшего в Империи, — пообещала Ктора, и её голос стал твёрже — так твёрдо говорят, когда дают клятву, которую нельзя нарушить. — Того, кто лечил моего отца после того, как его чуть не убила Аталар. Того, кто вернул к жизни воинов, которых считали мёртвыми. Он тебя быстро исцелит.

— Врёшь, — беззвучно, одними губами, прошептал мальчик.

Одно-единственное слово, произнесённое с такой горькой, выстраданной убеждённостью, что у Кторы внутри всё перевернулось. В этом шёпоте не было злобы — только усталость. Усталость существа, которое слышало обещания, которые никогда не исполнялись, и перестало в них верить. Которому говорили «завтра будет лучше» — и завтра наступал тот же ад. Которому обещали помощь — и помощь не приходила.

— Я не вру, никогда и никому, — отчеканила Ктора. — Меня зовут Ктора. Я — дочь этой женщины — она кивнула на Вльтеру, — и родная дочь императора Дарада. Я командую Северным Легионом — это самая большая армия на всём континенте. И я никогда в жизни не лгу детям. Это ниже моего достоинства.

Мальчик смотрел на неё долго, очень долго.

Секунды тянулись, как часы, как дни, как годы. В комнате было слышно только потрескивание углей в камине — они догорали, рассыпались в пепел, и этот пепел падал на каменный пол, как мёртвый снег. И далёкий, едва слышный шум ветра за окном — жалобный, тоскливый, одинокий.

И вдруг в глубине его чёрных глаз — в той самой бездне, где клубилась Первородная Тьма, — мелькнуло нечто, похожее на любопытство. Искра. Маленькая, слабая, едва теплящаяся, но живая. Искра, которую не смогли погасить ни голод, ни боль, ни годы ада.

— Красивая, — неожиданно вымолвил он, и его голос — тихий, надтреснутый — прозвучал, как первый звук после долгого молчания. — Ты похожа на ночь. На самую тёмную, глубокую ночь, когда даже звёзды не светят, потому что устали. Но не холодную... тёплую. Внутри. Я вижу.

Ктора открыла рот и закрыла.

Не нашла слов.

Всю свою жизнь — шестьсот лет — она сражалась. Сражалась с врагами Империи, с врагами семьи, с врагами, которых даже не знала. Она получала раны, теряла друзей, хоронила солдат, которых вела в бой. Она была командующей, стратегом, убийцей. Но никто — никогда — не называл её красивой. Никто — никогда — не говорил, что она похожа на ночь. И уж тем более — что она тёплая внутри.

— Он видит саму суть вещей, — тихо, почти зачарованно промолвила Вальтера. Её голос был тихим, как шёпот листьев, и в нём слышалась древняя, выстраданная мудрость. — Тьма в нём позволяет ему видеть сокрытое от глаз обычных людей. Не магию — суть. Не внешность — душу. Он увидел в тебе то, что ты прячешь от всех. Доброту.

Ктора вновь пристально воззрилась на странного мальчика. Золотой, жуткий, чужой — он был воплощением всего, чего она боялась. Но внутри него, там, где клубилась древняя тьма, билось что-то живое, настоящее. Нечто, умеющее видеть прекрасное даже в израненной солдатке. Нечто, что не сломали годы пыток.

— Как звать-то тебя? — спросила Ктора, и её голос — обычно грубый, прокуренный — дрогнул. Впервые за шестьсот лет.

Мальчик медленно покачал головой. Его длинные, золотистые ресницы — единственное, что осталось чистым на его лице, — дрогнули.

— У меня нет имени, — сказал он, и в его голосе не было горечи — только констатация факта. — Никто не дал. Я — никто. Пустота. Тень.

Ктора перевела взгляд на мать.

Вальтера коротко кивнула — едва заметно, одними глазами. В этом кивке было столько боли, столько вины, столько того, что она не могла выразить словами, что Ктора почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Значит, мы дадим тебе имя, — решительно изрекла Ктора.

Она поднялась, подошла к столу — к тому самому, где оставила бокал с вином. Налила в чистый бокал — из графина, который стоял на подносе, накрытом вышитой салфеткой. Вино было тёмно-рубиновым, почти чёрным, и в свете камина оно казалось кровью.

— На, выпей, — протянула она бокал Вльтере, которая всё ещё сидела на полу, прижимая к себе ребёнка. — Ты зелёная даже по нашим, вампирским меркам.

Вальтера приняла бокал дрожащей рукой — рукой, которая держала меч, которая подписывала смертные приговоры, которая правила Империей, — но не пригубила. Она неотрывно смотрела на золотого мальчика, словно боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, как видение, как сон, как надежда, которая приходит только для того, чтобы разбиться.

— Я не ведаю, что делать, Ктора, — устало произнесла она. — Как вырастить его? Как не дать Тьме в его душе возобладать над светом? Как научить его доверять, когда весь мир учил его бояться?

— Мать, — тихо, но твёрдо перебила Ктора. Она опустилась на корточки перед Вльтерой, взяла её за руку — холодную, дрожащую, с идеальным маникюром, который не могли испортить никакие битвы. — Ты привела его сюда. Ты вызволила его из лап драконов. Ты уже сделала первый, самый трудный шаг. Остальное сделаем мы — все вместе.