Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 11)

— Я слушаю, — ответил он, откладывая книгу — древний фолиант по драконьей магии, который читал уже в сотый раз, пытаясь найти ответы, которых не существовало.

Он сел на кровати, опираясь спиной на резное изголовье, и его лицо — усталое, измождённое, с глубокими морщинами, которых не должно было быть на лице дракона, — было обращено к ней. В свете единственной свечи, горевшей на прикроватном столике, его золотая чешуя отливала медью, как старая монета, которую долго держали в руках.

— Пять лет назад я совершила ошибку, — начала Вальтера, и её голос — обычно холодный, властный — дрогнул. — Огромную, непростительную. И до сих пор не знаю, смогу ли её исправить, смогу ли искупить, смогу ли когда-нибудь простить себя.

— Ты говоришь о мальчике? — Дарад не спрашивал — он знал. Он чувствовал эту тяжесть на её плечах все пять лет, хотя не знал её причины. Чувствовал, как она отдаляется, как замыкается в себе, как тает под грузом невысказанной тайны.

— Да. О Золотом. О сыне Аталар. — Она произнесла это имя — запретное, проклятое, — и в комнате, казалось, похолодало на несколько градусов.

Она повернулась к мужу. Её алые глаза, которые обычно были холодными, как лёд, сейчас блестели от слёз — слёз, которые она не позволяла себе тысячу лет. Они стояли на ресницах, дрожали, но не падали — словно даже её тело не решалось выпустить эту слабость наружу.

— Я тогда, после того как приняла его из рук умирающей матери, должна была сказать тебе сразу. В ту же ночь. — Её голос срывался, становился тише, почти шёпотом, как у человека, который исповедуется на смертном одре. — Не откладывать, не думать, не сомневаться. Но я струсила. Я — Царица Ночи, правительница Империи, женщина, чьё имя заставляет трепетать целые армии, — я испугалась сказать правду мужу.

Дарад молчал.

Он знал эту женщину тысячу лет. Знал её мудрость и её глупость, её силу и её слабость, её любовь и её ненависть. Знал, что она никогда не ошибалась — или, по крайней мере, никогда не признавала ошибок. И то, что она сейчас стояла перед ним, ломающаяся, плачущая, признающая свою вину, — это было больше, чем любое признание. Это было откровение.

— Я решила, что будет лучше спрятать угрозу подальше, — продолжила Вальтера, и её голос стал твёрже, но в этой твердости чувствовалась боль. — Что если я отправлю его к золотым драконам, в горы Кха-Дронг, к тем, кто помнит древние обычаи и знает, как обращаться с древней магией, то они найдут способ обуздать Тьму в его крови. Я думала, что поступаю мудро. Я думала, что выбираю меньшее из зол. Я думала, что смогу защитить свою семью, свою Империю, свой народ.

Она замолчала, с силой сжимая пальцы — так, что ногти впились в ладони, и из ран выступила чёрная, дымящаяся кровь.

— А они... — Её голос сорвался, и она замолчала, не в силах продолжать.

— А они что? — тихо спросил Дарад. Он встал с кровати — медленно, тяжело, как человек, который несёт на плечах не только свою жизнь, но и жизни тысяч других, — и подошёл к ней. Его шаги были бесшумными — драконья грация не покидала его даже в старости.

— А они превратили его в живое воплощение ада. — Слова вырывались из неё с трудом, как камни из разваливающейся стены. — Пять лет ребёнка систематически, со спокойной методичной жестокостью превращали в зверя. Били, морили голодом, держали в каменной щели, где он не мог даже выпрямиться. Ломали ему руки — и даже не лечили, не вправляли кости, не давали обезболивающего. Просто бросали и уходили, оставляя его одного с болью.

Дарад медленно поднялся. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Но в глазах, золотых, с вертикальными зрачками, полыхало пламя — не то, что согревает, а то, что сжигает. Пламя древней, первобытной ярости, которую он сдерживал двадцать лет.

— Ты забрала его оттуда? — спросил он, и его голос был тихим — слишком тихим. Так говорят перед тем, как убить.

— Забрала. — Вальтера подняла голову, и в её глазах — красных, заплаканных — снова зажглась искра прежней силы. — Сегодня. С отрядом. Силой. Я вошла в их логово, прошла мимо их стражи, мимо их патриарха, и забрала то, что принадлежало мне по праву — потому что я оставила его там, и только я имела право забрать его обратно.

Дарад шагнул к ней и, не говоря ни слова, взял её за руку. Её ледяные пальцы — такие холодные, что, казалось, никогда не знали тепла, — сжались в ответ. Дрожь пробежала по их рукам — не от холода, от напряжения, от того, что оба боялись следующего слова.

— Ты поступила правильно, — сказал он, и его голос был тёплым — таким тёплым, каким не был двадцать лет. — В тот раз — пять лет назад — ты ошиблась. Ты приняла неверное решение. Ты поддалась страху. Но сегодня ты всё исправила. Ты поступила как мать. Как правительница. Как человек.

— Можно ли исправить пять лет ада в душе ребёнка? — горько усмехнулась Вальтера, и в этой усмешке было столько боли, сколько она не позволяла себе тысячу лет. — Можно ли вытравить из его памяти запах страха, который въелся в кожу? Можно ли заставить забыть боль, которую причиняли каждый день? Можно ли научить его доверять, когда весь мир учил его бояться?

— Мы попробуем, — просто ответил он. — Вместе. Всей семьёй. Не ты одна — мы все. Я, Ктора, Шарит, Ильдара, даже маленькая Лилия. Все, кто сможет дать ему тепло, дадут. Все, кто сможет защитить, защитят. Все, кто сможет полюбить, полюбят.

Они вышли из покоев и пошли по коридору — молча, держась за руки, как молодожёны, которые только начинают свой путь. Свечи в стенных бра трепетали, отбрасывая длинные тени, и в этих тенях, казалось, шевелились призраки прошлого — Аталар, Салатария, Далар, все, кого они потеряли и не смогли вернуть.

Покои Кторы. Та же ночь.

Когда дверь отворилась, мальчик вздрогнул всем телом — так, что его лохмотья зашелестели, а грязь посыпалась с них мелкой пыльцой. Его чёрные глаза — бездонные, пустые — уставились на вошедшего высокого незнакомца с таким животным ужасом, что у Дарада перехватило дыхание.

Он видел этот взгляд раньше — на поле боя, у умирающих солдат, которые понимали, что смерть близка. Взгляд существа, которое уже не надеется на спасение, которое смирилось с неизбежным и только ждёт последнего удара.

— Тихо, — мягко произнесла Вальтера, и её голос — обычно холодный, властный — сейчас звучал так мягко, как звучат только матери, успокаивая испуганных детей. — Это Дарад. Мой муж. Император. Он не сделает тебе больно — клянусь своей кровью, своим троном, своей жизнью. Он пришёл не бить — он пришёл познакомиться.

Дарад медленно, очень медленно опустился на корточки перед мальчиком.

Раньше, когда он был моложе и сильнее, он делал это легко, без усилий — его драконья кровь не знала усталости. Сейчас каждое движение давалось с трудом: колени хрустнули, спина заныла, в пояснице стрельнуло. Но он не показал этого — только улыбнулся той спокойной, мудрой улыбкой, которая когда-то растопила сердце даже Вльтеры.

— Здравствуй, — сказал он, и его голос был тихим, тёплым, как летний ветер. — Я слышал, ты любишь сладкое.

Золотой не ответил. Только его глаза на мгновение метнулись к блюду с фруктами, которое стояло на столе — к румяным яблокам, золотистым грушам, гроздьям винограда, которые переливались в свете свечей, как драгоценности. Глаза его задержались на них на секунду — не больше, — и он тут же отвернулся, словно боялся, что его накажут за жадность.

Дарад улыбнулся — той спокойной, мудрой улыбкой, которая когда-то растопила сердце даже Вльтеры, которая заставляла врагов сдаваться без боя, а друзей — верить в победу.

— Я тоже. — Его голос был тихим, почти шёпотом, как будто он делился секретом. — Особенно вот эти, розовые. Их привозят с юга, из-за Великой Пустыни, где солнце такое жаркое, что фрукты впитывают весь его свет. Говорят, тот, кто съест такой персик, увидит во сне океан. Хочешь попробовать?

Он извлёк из кармана настоящий персик — крупный, ароматный, золотисто-розовый, с бархатистой кожицей, покрытой капельками росы. От него пахло мёдом, солнцем и чем-то ещё — тем особенным, южным ароматом, который не с чем спутать.

Золотой смотрел на персик как на чудо.

Как на маленькое, рукотворное солнце, упавшее с неба прямо в ладонь этого незнакомого, но почему-то не пугающего человека. В его чёрных глазах, в этой бездне, где ещё недавно клубилась только тьма, зажглась искра — маленькая, слабая, но живая.

— Можно? — спросил он, обращаясь к Вльтере, даже не взглянув на Дарада. Его голос был хриплым — он не привык просить. Он привык брать тайком, когда никто не видит, и прятаться в своей щели, чтобы съесть украденное, пока не отняли.

— Можно, — ответила Вальтера, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучало что-то, похожее на радость.

Дарад протянул персик.

Мальчик принял его дрожащими пальцами — здоровой рукой, потому что сломанная безжизненно висела вдоль тела, — и поднёс к носу. Вдохнул — глубоко, жадно, как человек, который впервые в жизни чувствует запах, не связанный с болью. Запах, который не предвещает удара, не напоминает о голоде, не вызывает ужас.

И на короткое, невероятное мгновение его чёрные глаза полыхнули ослепительным золотом — так ярко, что свечи в комнате померкли, а тени на стенах заметались, как испуганные птицы.