Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 13)
Дарад замер. Потом, осторожно, как самую драгоценную ношу, обнял его в ответ.
Вальтера смотрела на эту картину и чувствовала, как тает последний лёд в её груди. Тот самый лёд, который сковал её сердце тысячу лет назад, когда она стала тем, кем стала. Тот самый лёд, который не могли растопить ни битвы, ни власть, ни даже любовь к детям.
— Я старая дура, — выдохнула она, и в её голосе не было горечи — только облегчение.
— Старая — это да, — усмехнулась Ктора, и в её усмешке не было насмешки — только тепло. — Но дура ли? Просто оступилась. Просто испугалась. Просто сделала неверный выбор. А теперь исправляешь. Это не глупость — это мудрость.
Вальтера фыркнула, но улыбнулась в ответ. Впервые за эту долгую ночь.
За окнами занимался новый день — бледный, зимний, холодный. А в тёплой комнате у почти догоревшего камина император Дарад держал на руках золотого мальчика без имени и впервые за много лет думал о том, что жизнь преподносит ему не только испытания, но и удивительные дары. Дары, которые не купить за золото, не отнять силой, не заслужить подвигами.
Дары, которые даются только тем, кто умеет любить.
Глава 6: Невеста Запада
Вода в огромном, выложенном перламутровой плиткой бассейне плескалась сердито, переливаясь через край и орошая мозаичный пол мелкими, сверкающими брызгами. Каждая капля, падая на камень, издавала тихий, музыкальный звук — словно тысячи крошечных колокольчиков звенели в унисон. Вода была не простой — её привезли из самого сердца Южного океана, из тех глубин, куда не проникает солнечный свет, и она хранила память о подводных течениях, о коралловых рифах, о стаях серебряных рыб, которые кружились в её толще, как живые звёзды.
Ильнара, младшая дочь императора Дарада и его четвёртой жены — русалки Иглир, — металась по своим покоям так, будто за ней гналась стая голодных акул. Её босые ступни скользили по влажному перламутровому полу, оставляя за собой мокрые следы, которые тут же высыхали, впитываясь в камень, словно сам дворец пил её отчаяние.
Только вместо её прекрасного рыбьего хвоста, по которому она так тосковала, — по его гибкости, по его силе, по его способности рассекать воду быстрее любой рыбы, — у неё сейчас были вполне человеческие ноги: стройные, длинные, бледные, с тонкими щиколотками и мелкими, почти незаметными чешуйками на пятках — единственное напоминание о её истинной природе. На них были надеты расшитые мелким речным жемчугом мягкие туфельки из кожи морского ската — подарок матери на совершеннолетие, — которыми она яростно колотила по резному дубовому изголовью своей широкой кровати.
Кровать была огромной — такой, что на ней могли спать шесть человек, не касаясь друг друга. Её балдахин из синего шёлка, расшитого серебряными рыбами и морскими звёздами, напоминал океанское небо в ясную ночь, а подушки, набитые пухом морских птиц, были мягкими, как облака. Но сейчас Ильнара не замечала ни красоты, ни удобства — только ярость, которая клокотала в её груди, как лава в кратере вулкана.
— Матушка! — голос её срывался на отчаянный, почти истерический визг, отражаясь от влажных перламутровых стен и возвращаясь к ней искажённым, чужим эхом. — Ты слышишь меня вообще? Почему из всех твоих дочерей именно
Иглир, четвёртая жена императора, женщина, которую во дворце видели редко, а слышали ещё реже — она предпочитала тишину шумным приёмам, а глубину океана — бальным залам, — сидела в любимом кресле у окна. Кресло было выточено из цельного куска белого коралла, изъеденного временем и морскими червями, и покрыто мягкой подушкой из водорослевого шёлка, который переливался всеми оттенками зелёного — от нежного, весеннего до глубокого, предгрозового.
Её спина была идеально прямой — такой прямой, что, казалось, в ней не было ни единого изгиба, ни единой слабости. Длинные, серебристо-зелёные, пахнущие морем волосы струились по плечам, свободно ниспадая почти до самого пола, и в них, в этих волосах, запутались крошечные перламутровые ракушки — живые, они медленно открывали и закрывали свои створки, дыша в такт её дыханию.
На её прекрасном, бледном, с лёгким зеленоватым отливом лице — лице женщины, которая видела закат тысячелетий и помнила времена, когда русалки ещё не знали людей, — не дрогнул ни единый мускул. Только длинные, тонкие пальцы, перебиравшие нити крупного чёрного жемчуга на шее — жемчуга, добытого в самых глубоких впадинах океана, куда не ступала нога смертного, — чуть заметно побелели от напряжения.
— Потому что ты старшая из незамужних, — ответила она ровно, и в её голосе — текучем, как морская вода, — не было ни гнева, ни раздражения, только констатация факта. — Таков закон. Таков обычай. Так заведено нашими предками, и никто не смеет перечить традиции.
Ильнара замерла на кровати, приподнявшись на локтях. Её длинные, серебристо-зелёные, влажные волосы разметались по вышитым шёлком подушкам, как водоросли, выброшенные штормом на берег. Глаза её, цвета морской волны, горели праведным гневом — тем самым, который заставляет русалок вскипать и бросаться на врага, не думая о последствиях.
— Старшая? — переспросила она с искренним недоверием, и в её голосе прозвучала обида. — Матушка, у меня есть старшие сёстры! Ктора, например! Она старше меня на шестьсот лет! И она не замужем!
— Ктора — вампир, — невозмутимо ответила Иглир, и в её голосе прозвучала та особая, материнская нотка, которую она использовала только тогда, когда речь заходила о её приёмных детях. — И не просто вампир, а командующая Северным Легионом. Она нужна здесь. Ты же знаешь, что северные границы никогда не были спокойными, а после последней войны стали ещё опаснее. И кроме того... — она помедлила, подбирая слова, и её пальцы на мгновение замерли на жемчуге, — у неё есть дочь. Ты знаешь, что она ни за что не покинет своего ребёнка. Даже ради Империи. Даже ради долга.
Ильнара в изумлении открыла рот и тут же, не найдя достойного аргумента, снова его закрыла. О дочери Кторы знали во дворце лишь единицы — глубокая тайна, которую хранили с завидным упорством, боясь, что враги Империи используют эту слабость против неё. Девочку, Лилию, воспитывали вдали от посторонних глаз, и лишь самые доверенные лица знали о её существовании.
— А Элирия? — не сдавалась Ильнара, и в её голосе прозвучало отчаяние утопающего, который хватается за соломинку. — Дочь Светлого Руциуса и королевы Сильваны? Она ненамного младше меня!
— Элирия — фея, — Иглир поморщилась, и на её бледном лице появилось выражение, которое трудно было прочитать — смесь уважения и сожаления. — Её место — в Лесу Предков, среди её народа. Без неё её мать не справится — Тьма оставила глубокие раны в душе Сильваны, и только дочь помогает ей исцеляться.
— А младшие? — Ильнара уже не надеялась на победу, но продолжала спорить по инерции, потому что не могла сдаться без боя. — Чада Шарита и Ириски? Их уже четверо, и все — отличные партии для любого королевства!
— Им нет и пяти лет, Ильнара, — устало произнесла Иглир, и в её голосе прозвучала та особая, материнская усталость, которая бывает только у тех, кто слишком долго воспитывает детей. — Годовалые младенцы не спасают династические браки. Им ещё в куклы играть, а не политические альянсы заключать.
Ильнара с глухим стоном зарылась лицом в подушку, и её плечи вздрогнули — то ли от смеха, то ли от слёз, то ли от того и другого вместе. Подушка была мягкой, пахла лавандой и морем, и в её глубине, в пухе, хранились детские воспоминания — о том, как мать укачивала её, когда она была маленькой, и пела колыбельные на языке русалок.
Иглир смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — смесь тяжелой вины и холодной решимости. Вины перед дочерью, которую она вынуждена отдать в чужую семью, ради политической выгоды. Решимости — потому что выбора не было, и она, как правительница, не имела права поддаваться эмоциям.
— Ильнара, — позвала она тихо, и её голос — текучий, как морская вода — стал мягче. — Посмотри на меня.
Русалка не шелохнулась. Только её пальцы, сжимающие край подушки, побелели от напряжения.
— Посмотри на меня, — повторила Иглир твёрже, и в её голосе появились нотки приказа — те самые, которые заставляли русалок в её подводном царстве подчиняться без вопросов.
Ильнара подняла голову. Её глаза покраснели — не от слёз, от бессонницы и отчаяния. Под глазами залегли тёмные круги, а губы были сжаты в тонкую линию — так сжимают губы перед казнью, когда знают, что спасения нет.
— Я знаю, что это ужасно несправедливо, — начала Иглир, и в её голосе прозвучала та особая, исповедальная интонация, которую она использовала только с дочерьми. — Я знаю, что ты ещё так молода — тебе всего двадцать один год, ты даже не видела настоящего моря, только эти дворцовые бассейны. Я знаю, что ты мечтала о любви — о той, о которой поют барды, о той, от которой замирает сердце. Меня, как и тебя, никто не спрашивал, когда выдавали замуж за твоего отца. Я тогда была даже младше тебя — только-только научилась принимать человеческий облик.
Ильнара всхлипнула, и в этом всхлипе было столько боли, сколько может вместить только юное сердце, столкнувшееся с несправедливостью мира.