Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 15)

Ильнара, вместо ответа, тяжело вздохнула — так тяжело, что, казалось, её лёгкие освободились от многолетнего груза, — и подошла к камину, где на мягком пушистом ковре, повернувшись ко всем спиной, сидел маленький золотой мальчик и сосредоточенно рисовал.

Она замерла на пороге, разглядывая его.

Ковёр был старым — его соткали ещё при её прабабке, из шерсти северных яков, и он хранил тепло многих зим. На нём, в ворсе, запутались крошки, нитки, маленькие игрушки — следы детских игр, которые делали это место живым, настоящим.

Мальчик сидел, скрестив ноги, и его тонкие, золотые пальцы сжимали уголёк — обычный, обожжённый на конце прутик, который ему дала Лилия, потому что краски были слишком яркими, слишком резкими для его глаз, привыкших к темноте. Он рисовал на грубом, сером листе бумаги, и его движения были медленными, осторожными — как у человека, который боится, что каждое прикосновение может быть последним.

— Здравствуй, — поздоровалась она неуверенно, и её голос — обычно звонкий, как колокольчик, — сейчас прозвучал тихо, почти шёпотом.

Мальчик вздрогнул, словно от удара током.

Резко обернулся, и его чёрные глаза — бездонные, пустые — уставились на неё с откровенным, животным ужасом. В этом взгляде не было любопытства — только страх. Только ожидание боли. Только готовность сжаться в комок, спрятаться, исчезнуть.

— Тихо, — спокойно произнесла Ктора, и в её голосе прозвучала та особая, командирская нотка, которая заставляла подчиняться даже самых буйных солдат. — Не шуми. Это моя младшая сестра, Ильнара. Из воды. Не кусается — только если её сильно разозлить.

Мальчик перевёл взгляд на Ктору, потом снова на Ильнару. Напряжение в его плечах начало понемногу спадать — мышцы, сжатые в тугой комок, расслабились, и он опустил руки, которые до этого держал на уровне груди, готовясь защищаться.

— Я... я пришла просто познакомиться, — выдавила из себя Ильнара, чувствуя, как её собственные щёки заливаются краской — от стыда, от неловкости, от того, что она, взрослая женщина, боится маленького, худого ребёнка. — Матушка мне рассказала, что ты теперь живёшь здесь. И что ты... — она запнулась, не зная, как продолжить.

— Золотой, да? — Она шагнула ближе — осторожно, как подходят к раненому зверю. — Красивое имя. Как утреннее солнце. Как первый луч после долгой ночи.

Мальчик молча кивнул. Его глаза — чёрные, бездонные — по-прежнему были полны страха, но в них появилось что-то ещё. Любопытство. Вопрос: «Кто ты? Зачем ты здесь? Почему не бьёшь?»

Ильнара, решив не отступать — она никогда не отступала, даже когда проигрывала, — смело опустилась на корточки рядом с ним на ковёр, не обращая внимания на дорогое платье, которое тут же покрылось ворсом. Она вдыхала его запах — странный, незнакомый, пахнущий древней магией и чем-то сладковатым, — и чувствовала, как сердце её колотится где-то в горле.

Она решила действовать через искусство — самый безопасный, самый мягкий способ пробить стену недоверия.

— А что это ты такое красивое рисуешь? — спросила она, и её голос был мягким, как шёлк. — Можно посмотреть?

Мальчик помедлил. Его пальцы — тонкие, золотые, с обломанными ногтями — сжали уголёк так сильно, что тот треснул, рассыпавшись чёрной пылью на пальцах.

Потом медленно, нехотя, повернул к ней дощечку.

Там был нарисован огонь. Не просто пламя — не те жалкие язычки, которые рисуют дети, когда изображают костёр. Настоящий, живой, первобытный Огонь — с огромными, рвущимися вверх языками, которые, казалось, шевелились на бумаге, с летящими во все стороны искрами, с чёрным, обугленным деревом в основании. Огонь, который помнил сотворение мира. Огонь, который был здесь ещё до того, как появились первые драконы.

И рядом с этим огнём — маленькая, хрупкая, золотая фигурка человека.

Он тянул к огню свои тонкие руки — не копаясь в горящих углях, как делают безумцы, а именно тянулся, как к источнику тепла, как к единственному, что согревало его в бесконечной, холодной тьме.

— Красиво, — искренне сказала Ильнара, и в её голосе прозвучало удивление. — Очень живо. Как будто он настоящий. Как будто я чувствую жар.

— Там, в горах, всегда было ужасно холодно, — тихо ответил мальчик, и его голос был тихим, надтреснутым, как у старого, больного человека. — Камень ледяной... стены ледяные... пол ледяной... даже дышать больно — воздух замерзал в лёгких. А здесь, у этого огня, так тепло. Я никогда не знал, что тепло может быть таким... добрым.

— Здесь всегда тепло, — мягко улыбнулась Ильнара, протягивая руку и касаясь его плеча. Её пальцы — тёплые, живые — накрыли его худое, костлявое плечо, и она почувствовала, как под её рукой тело мальчика вздрогнуло — не от страха, от неожиданности.

Она хотела отдернуть руку — испугалась, что сделала что-то не то, нарушила какую-то невидимую границу, — но мальчик не отшатнулся. Наоборот, словно пригревшийся котёнок, сам чуть придвинулся к её теплу, к её руке, к её присутствию.

— Я не знаю, что такое «всегда», — честно признался он, и в его голосе прозвучала детская мудрость, выстраданная годами боли. — Я никогда не видел «всегда». Только «сейчас». Только «сегодня». Только «пока не убьют». Но мне здесь... нравится. Здесь не бьют. Здесь не называют выродком. Здесь дают есть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.