Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 14)
— Но ты же... ты ведь сейчас любишь папу? — спросила она, и в её голосе прозвучала надежда — та самая, которая теплится в каждом человеке, который боится, что его судьба будет несчастной.
— Сейчас — да, — честно ответила Иглир, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Очень сильно. Больше, чем могу выразить словами. Больше, чем могу показать. Он — моя скала, моя гавань, моё тихое пристанище в бурном море политики и интриг.
Она помолчала, собираясь с мыслями. В комнате было тихо — только вода плескалась в бассейне, да за окном выл ветер, да где-то далеко, в другой части дворца, смеялись дети.
— Но тогда, в самом начале... — Иглир закрыла глаза, и в её памяти всплыли те далёкие дни — дни, когда она впервые ступила на сушу, когда её ноги, привыкшие к воде, не слушались, когда она ненавидела каждый миг своей новой жизни. — Я его ненавидела. Я думала, что сойду с ума от тоски по морю, по дому, по свободе. Я проклинала его, свою мать, всех богов, которые допустили этот союз.
Она поднялась и плавно подошла к дочери — её движения были такими же грациозными, как у морской волны, которая накатывает на берег и отступает, оставляя после себя только пену и память. Села рядом, на самый краешек кровати, взяла её холодную влажную ладонь в свои.
— Но потом... постепенно я поняла, что он не чудовище, — продолжила Иглир, и в её голосе появились тёплые нотки — как солнечный свет, проникающий сквозь толщу воды. — Мы оба, медленно, шаг за шагом, научились быть вместе. Понимать друг друга. Доверять. Сначала просто терпели, потом привыкли, потом стали дорожить, а со временем... со временем полюбили. Не с первого взгляда — с тысячного. Не как в сказках — как в жизни.
Она помолчала, и в её глазах засверкали слёзы — не те, что от боли, а те, что от воспоминаний.
— Западные земли — это не ссылка, Ильнара, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Это огромные земли, простирающиеся до самого Великого Океана — до того самого океана, который соединяет все моря мира. Там есть море. Настоящее, бескрайнее, солёное море, с приливами и отливами, со штормами и штилями, с глубинами, которых не достигал свет солнца. Ты сможешь плавать там сколько захочешь — не в этих тесных бассейнах, а в бескрайней синеве. Нырять в глубину, туда, куда не проникает свет. Разговаривать с рыбами, с китами, с древними чудовищами, которые спят на дне и видят сны о временах, когда континенты были едины.
— Но я даже не знаю его! — простонала Ильнара, и в её голосе прозвучало отчаяние, смешанное со страхом. — Я даже имени его не слышала! Что, если он жестокий? Что, если он старый? Что, если он... он... не любит море?
— Его зовут Кайто, — спокойно сказала Иглир, и в её голосе прозвучала та особая, уверенная интонация, которая появляется, когда говоришь о том, что знаешь наверняка. — Ему двадцать пять лет — всего на четыре года старше тебя. Он из древнего рода Водных Драконов, тех, кто хранит Жемчужину Глубин. Он прибудет в столицу через месяц, на свадьбу Елисии и Руциуса.
— Ты познакомитесь. — Иглир сжала руку дочери — крепко, ободряюще, как сжимают руку перед прыжком в неизвестность. — И если вы не понравитесь друг другу — если между вами не возникнет искры, если вы не найдёте общего языка, — договор будет расторгнут. Я сама потребую этого. Никто тебя не отдаст замуж насильно.
Ильнара наконец перестала метаться. Её тело расслабилось — мышцы, которые были напряжены до предела, обмякли, и она упала на подушки, как подкошенная. В её глазах зажглась робкая надежда — такая хрупкая, что Иглир боялась дышать, чтобы не разбить её.
— Правда? — спросила она, и в её голосе прозвучало столько детской веры, что у Иглир сжалось сердце. — Мне действительно разрешат сказать «нет»? Я могу отказаться?
— Честное слово русалки, — торжественно произнесла Иглир, и её голос стал глубже — так она клялась на советах старейшин, когда речь шла о жизни и смерти. — Но сначала дай ему шанс. Познакомься. Поговори. Узнай, кто он такой, прежде чем принимать решение.
Ильнара шмыгнула носом — по-детски, беззащитно. Помолчала, переваривая услышанное. Затем, словно вспомнив о чём-то важном, спросила, меняя тему — так меняют разговор, когда боятся, что пауза затянется и слёзы вернутся:
— А этот... золотой мальчик? О котором все шепчутся? Я слышала, слуги говорят, что он... странный. Что у него чёрные глаза без зрачков. Что он сын Аталар. Правда?
Иглир вздохнула и возвела глаза к потолку, где на перламутровых плитах танцевали отражения воды.
— Да, — сказала она, и в её голосе прозвучала печаль. — Но он — всего лишь маленький, больной, смертельно напуганный ребёнок. Пять лет ада оставили на его душе шрамы, которые, возможно, никогда не заживут. И он не виноват в грехах своей матери. Никто не выбирает, где родиться.
— Его мать хотела убить папу? — Ильнара нахмурилась, и её брови — тонкие, изогнутые, как крылья чайки — сошлись на переносице. — Хотела уничтожить всю нашу семью? И что же с ним теперь сделают? Сошлют? Заточат в темницу? Казнят?
— Твой отец уже признал его. Провёл древний ритуал крови, тот самый, что связывает драконьи роды. Отныне формально он — его сын, а значит — твой новый брат.
Ильнара уставилась на мать широко раскрытыми глазами, в которых отражались и удивление, и недоверие, и странное, щемящее любопытство.
— Как его хоть зовут-то? — спросила она, и в её голосе прозвучала та детская непосредственность, которая иногда прорывалась сквозь взрослые маски.
— Пока — никак. — Иглир покачала головой, и её волосы — серебристо-зелёные, пахнущие морем — скользнули по плечам, как водоросли по течению. — Все зовут его просто — Золотой. Он сам ещё не выбрал имя. Не готов. Слишком много боли, слишком много страха.
Ильнара задумалась. Её лицо, ещё минуту назад искажённое гневом и обидой, стало задумчивым, почти взрослым.
— Бедный мальчик, — сказала она, и в её голосе прозвучало искреннее сочувствие. — Это ужасно — жить без имени. Даже хуже, чем без жениха. Без имени ты — никто. Даже не тень. Даже не призрак.
— Сходи к нему, — мягко предложила Иглир, и в её голосе прозвучала материнская просьба — не приказ, а именно просьба, та, которую нельзя отклонить, не обидев. — Познакомься. Ему сейчас нужны добрые лица. Лица, которые не будут на него кричать, не будут его бить, не будут называть выродком.
— А если он страшный? — с детской непосредственностью спросила Ильнара, и в её голосе прозвучал страх — не перед монстром, а перед неизвестностью.
— Он золотой, Ильнара, — тихо сказала Иглир, и в её голосе прозвучала мудрость, накопленная за тысячелетия. — Разве золото может быть страшным? Оно может быть грязным, потускневшим, покрытым пылью. Но под этой грязью всегда остаётся золото.
Ильнара фыркнула, но с кровати всё же поднялась. Поправила волосы — провела рукой по влажным прядям, отбрасывая их за спину, — одёрнула платье — лёгкое, перламутровое, струящееся, как морская пена.
— Ладно, — сдалась она с тяжёлым вздохом, и в этом вздохе было столько обречённости, сколько бывает у человека, который соглашается на неизбежное. — Схожу, посмотрю на твоего золотого мальчика. — Она помолчала, и её глаза хитро блеснули. — Но это не значит, что я простила тебе жениха!
— Я и не надеюсь на скорое прощение, — с притворной печалью ответила Иглир, и в её голосе прозвучала усмешка. — Я знаю, что ты будешь дуться на меня ещё неделю. Может быть, две. Может быть, месяц. Но потом, когда ты увидишь, какой Кайто добрый и заботливый, ты меня ещё поблагодаришь.
Когда дверь за непокорной дочерью закрылась, Иглир осталась сидеть на кровати, глядя на заходящее солнце. Оно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотые тона — такие же, как чешуя драконов, как кровь, пролитая в битвах, как надежда, которая не умирает, даже когда кажется, что всё потеряно.
Но другого способа не существовало.
Два часа спустя. Северное крыло дворца. Покои Кторы.
Ильнара влетела в комнату сестры без стука — она вообще редко утруждала себя соблюдением скучных сухопутных церемоний, считая их пустой тратой времени. Для неё, выросшей среди русалок, где приветствия были короткими, а объятия — искренними, эти бесконечные поклоны и реверансы казались насмешкой над здравым смыслом.
Ктора, загоравшая в кресле у камина с книгой в руках — древним фолиантом по военной тактике, который она перечитывала уже в сотый раз, — даже не подняла головы. Только бровь насмешливо приподняла — одну, левую, и это движение было красноречивее любых слов.
— Чего тебе, мелкая? Заблудилась по дороге в свои русалочьи покои? — спросила она, и в её голосе прозвучала ленивая насмешка. — Или забыла, как закрываются двери?
— Я не мелкая! — немедленно возмутилась Ильнара, и её голос звенел от обиды. — Мне, между прочим, уже двадцать один год! Я совершеннолетняя! Я имею право голоса на Совете! Я командую собственным флотом!
— Для меня ты всегда будешь мелкой, скулящей пиявкой, которая вечно лезла ко мне под бока, — усмехнулась Ктора, и в её усмешке не было злобы — только тепло. — Что случилось? У тебя на лице всё написано — от и до. Красные пятна на щеках — гнев. Блеск в глазах — любопытство. Поджатые губы — обида. Рассказывай.