Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 10)

Она перевела взор на Золотого, который сидел на ковре у догорающего камина и тянул исхудавшую ручонку прямо к живым языкам пламени — впервые ощущая настоящее тепло, не то, которое даёт боль, а то, которое даёт жизнь.

— Всему остальному научимся в процессе. Мы же члены одной семьи. — Она усмехнулась — той особенной, редкой усмешкой, которая появлялась на её лице только в моменты истинной близости. — У нас всегда получалось даже из дерьма леденцы ваять.

Вальтера слабо улыбнулась — впервые за весь этот долгий, полный откровений вечер. Улыбка была едва заметной, только уголки губ дрогнули, но в этой улыбке было столько всего — и надежда, и благодарность, и страх, и любовь.

— Шарит был совсем иным, — возразила она, и в её голосе прозвучала та особенная, материнская нота, которую Ктора слышала только когда речь заходила о её младшем брате. — Он хотя бы знал, кто он. Знал свою мать. Знал свой народ. Знал, что его ждёт.

— Все дети разные. — Ктора повела плечом. — Этот на вид — сплошное золото. Так и будем звать его пока — Золотой.

Мальчик немедленно обернулся на это слово. Его чёрные очи взирали на Ктору с такой отчаянной, всепоглощающей надеждой — как у слепого, который впервые видит свет, — что Ктора поспешила отвернуться к огню.

— Золотой, — повторил мальчик, пробуя имя на вкус, перекатывая его на языке, как драгоценность, которую нашли в грязи. — Я Золотой?

— Пока да. — Ктора не смотрела на него — боялась, что её глаза выдадут то, что она чувствует. — А там, со временем, сам увидишь. Возможно, когда подрастёшь — сам выберешь себе имя по душе. Настоящее.

Ктора осушила бокал единым глотком — вино обожгло горло, разлило тепло по груди, — и перевела взгляд на мать.

— Отцу сегодня расскажешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала та особенная, осторожная нота, которую она использовала, когда речь заходила о семейных тайнах.

Вальтера устало покачала головой. Её лицо, прекрасное и бледное, в свете камина казалось высеченным из мрамора — древнего, потрескавшегося, но всё ещё прекрасного.

— Не сейчас. — Её голос был тихим, как шёпот листьев. — Не знаю, как подступиться. Как сказать ему: «Дорогой, помнишь Аталар, ту самую, что чуть не уничтожила Империю? Так вот, у неё есть сын, и я пять лет прятала его у драконов, которые его истязали». Как?

— Трусиха, — беззлобно усмехнулась Ктора.

— На моём месте и ты бы струсила, — парировала Вальтера, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучало нечто, похожее на прежнюю силу.

Ктора лишь фыркнула и вновь перевела взгляд на Золотого, который всё ещё тянул свои худые пальцы к живому огню — осторожно, неуверенно, как будто боялся, что пламя обожжёт.

А оно не обжигало. Оно ласкало. Оно согревало.

— Мать, — твёрдо молвила Ктора, и в её голосе прозвучала та сталь, которую боялись враги и уважали друзья. — Ты поступила правильно. Вызволила его. Не оставила на съедение драконам. Не дала умереть. Это самое главное. А всё остальное — приложится.

В камине громко лопнуло полено — последнее, почти догоревшее, — выбросив вверх сноп золотых искр. Они взметнулись к потолку, осветив затемнённые углы горницы и застывшие в них причудливые тени, и на мгновение показалось, что комната наполнилась светом — настоящим, живым, теплым.

Мальчик внезапно засмеялся.

Звонко, удивлённо, радостно — как смеются дети, увидевшие чудо. Впервые за пять лет он издал этот чистый, счастливый звук, и в этом смехе не было ни боли, ни страха, ни отчаяния — только жизнь.

Вальтера и Ктора переглянулись.

В глазах обеих стояли слёзы.

— Лекаря, — первой нарушила молчание Ктора, поднимаясь с кресла. Её движения были резкими, рублеными — она не привыкла к бездействию, к ожиданию, к тишине. — Немедленно позвать самого искусного лекаря. Из Академии Магии, того, кто лечил отца. И горячее омовение — пусть приготовят ванну с травами, с мёдом, с молоком. И мягкой, сытной еды — бульон, кашу, хлеб, только не пересоленные, не переперченные, такие, чтобы больной желудок принял. И новую, тёплую одежду — шерстяную, мягкую, без украшений, чтобы не натирала кожу.

— И имя, — негромко добавила Вальтера. В её голосе прозвучала надежда — робкая, как первый подснежник после долгой зимы.

— Имя подождёт. — Ктора покачала головой. — Сперва — его больная рука. Потом — здоровое тело. И только после этого — красивое имя. Порядок должен быть. Как в армии.

Ктора замерла на пороге и медленно обернулась.

В свете камина — последние угли догорали, рассыпаясь в пепел — её лицо казалось высеченным из камня, но в глазах горел огонь. Не тот, что сжигает — тот, что согревает.

— Мать. Помни: ты не одна в этом деле. Никогда не была одна. — Её голос был твёрдым, как сталь, и в этой твердости было обещание. — Я с тобой. И Шарит с тобой. И отец — когда узнает — тоже будет с тобой. Мы семья. А семья не бросает своих.

И она бесшумно выскользнула за дверь, растворилась в темноте коридора, как призрак.

Вальтера долго смотрела на затворившуюся дверь и чувствовала, как огромный камень, давивший на душу пять лет, медленно сползает с плеч. Не исчезает — не может исчезнуть после одного разговора, — но становится легче. Терпимее. Живее.

Мальчик повернул к ней своё бледное, измождённое личико. В его чёрных гладах, в этой бездне, которая ещё недавно была пустой, теперь мерцали искры — отражение камина, отражение надежды, отражение жизни.

— Она добрая, — сказал он, и его голос — тихий, надтреснутый — прозвучал твёрже, чем прежде. — Тёплая. Как ты и говорила. Я чувствую.

— Да, — отозвалась Вальтера, и в её голосе впервые за много лет прозвучала гордость. — Она моя дочь. Моя гордость. Мой лучший командир. Моё сердце.

— А я? — помолчав, спросил мальчик. Его чёрные глаза смотрели на неё с той особенной, детской серьёзностью, которая бывает только у тех, кто слишком рано понял, что такое жизнь и смерть. — Я теперь тоже твой? Тоже часть семьи?

Вальтера задумалась лишь на одно мгновение.

Она вспомнила ту ночь — холодную, тёмную, когда держала на руках этого же ребёнка, когда выносила его из камеры Аталар, когда чувствовала, как маленькое золотое тельце прижимается к её груди, ища тепло, которого у неё не было. Вспомнила, как поклялась себе, что больше никогда не увидит его. Вспомнила, как нарушила эту клятву.

Потом твёрдо кивнула.

— Да. — Её голос был тихим, но в этой тишине он звучал как клятва. — Ты теперь мой сын. Самый младший, самый дорогой, самый... неожиданный.

Мальчик улыбнулся.

Впервые за пять лет, проведённых в аду — в каменной клетке, среди драконов, которые считали его отродьем, среди боли, которая стала его единственным спутником, — он улыбнулся. Его чёрные глаза стали чуточку светлее, теплее. Или Вльтере лишь так показалось?

Потому что в глубине, там, куда не достигал свет камина, в самой бездне его зрачков, что-то шевельнулось. Что-то древнее, голодное, терпеливое. Что-то, что ждало своего часа.

Но сейчас — только сейчас — оно спало.

И Вальтера позволила себе поверить, что так будет всегда.

Глава 5: Исповедь Царицы Ночи

Императорский дворец. Покои Дарада. Та же ночь.

Дарад не спал.

Слишком много мыслей, тяжёлых и липких, как смола, которая сочится из расщелин в горах Кха-Дронг, роилось в его голове. Золотой мальчик — его новый, не по крови, но по ритуалу сын. Ритуал крови, проведённый второпях, без должных приготовлений, без священных песнопений, без той торжественности, которая полагалась в таких случаях. Аталар, чья тень всё ещё нависала над семьёй — даже спустя двадцать лет, даже после её заточения, даже после её смерти — её призрак всё ещё бродил по коридорам дворца, как живое напоминание о том, что зло не умирает, оно только ждёт. И Тьма — древняя, довременная, та, что клубилась в глазах ребёнка, — та самая Тьма, которую он надеялся запечатать навсегда.

Он лежал на широкой кровати под балдахином из тёмно-синего бархата, расшитого золотыми драконами — теми самыми, что вышивала его мать, когда была жива, вкладывая в каждую нить частицу своей души. Балдахин был старым — он помнил ещё его отца, и деда, и прадеда, уходящих в такую глубь веков, что даже эльфы не помнили их имён. В его складках, если прислушаться, всё ещё шептали голоса предков — поучали, предупреждали, проклинали.

Он чувствовал тревогу жены задолго до того, как она переступила порог спальни. Эта связь, тонкая, неразрывная нить, соединяющая их души после многих лет брака, была крепче любой магии. Она не зависела от расстояния, не слабела со временем, не исчезала даже тогда, когда он хотел забыть — она просто была, как биение сердца, как дыхание, как сам факт существования.

Вальтера вошла бесшумно, как тень.

Её плащ из чёрного шёлка — тот самый, расшитый серебряными нитями, который она надевала только в особых случаях, — волочился по каменному полу, издавая едва слышный шелест, похожий на шёпот. Её лицо было бледнее обычного, с синеватыми тенями под глазами — такими глубокими, что казались выжженными, и с гримасой боли, которую она не могла скрыть даже за тысячелетней маской спокойствия.

— Нам нужно поговорить, — с порога произнесла она, и этот тон — тон, которым отдают приказы перед решающей битвой, тон, в котором нет места сомнениям и возражениям, — Дарад узнал мгновенно. Он слышал его впервые двадцать лет назад, когда Аталар шла на столицу, и запомнил навсегда.