Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 8)

Но забыть не удалось.

Сперва возникло лишь лёгкое, почти незаметное покалывание под лопаткой — то самое, знакомое до боли. Ктора нахмурилась, пригубила вино — оно показалось горьким, хотя только что было сладким, — и попыталась отмахнуться от наваждения, списав его на усталость после долгой инспекционной поездки. Она весь месяц проверяла заставы на северной границе, ездила от одного форпоста к другому, спала по три-четыре часа в сутки. Её тело требовало отдыха. Её разум требовал тишины.

Но покалывание ширилось, росло, превращалось в настойчивую, тревожную пульсацию. В узнавание. Мать. Она всегда знала, когда мать рядом. Эта связь была проклятием и благословением одновременно — она не позволяла им отдалиться друг от друга, но и не давала забыть о том, что они никогда не были близки.

Ктора поставила бокал на столик из чёрного дерева — резной, с инкрустацией из слоновой кости, подарок отца на её трёхсотлетие, — так резко, что тёмно-рубиновая жидкость едва не расплескалась, оставив на полированной поверхности тёмное, винное пятно. Она выпрямилась в кресле, вытянувшись в струну — так вытягивается хищник, почуявший добычу, так напрягается струна перед тем, как лопнуть.

Плечи расправились, голова гордо поднялась. Стальная чешуя на её скулах, до этого тусклая, спокойная, начала мерцать — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы отражать свет камина, как чешуя рыбы, вынутой из воды.

Вампирская связь между нею и Вльтерой всегда была особенно крепка — сильнее, чем у прочих детей Царицы Ночи. Ибо она была единственной родной дочерью. Не приёмной, не названной, не удочерённой по ритуалу, а рождённой от плоти и крови — от той самой плоти, которая тысячу лет назад была человеческой, а стала демонической.

Дверь распахнулась без стука.

Вальтера вступила в горницу стремительно, решительно, жёстко — как входят на поле брани после проигранного сражения, когда уже нечего терять, кроме собственной жизни. Её плащ из чёрного шёлка развевался за спиной, как крылья ночной птицы, и на какое-то мгновение Кторе показалось, что мать сейчас взлетит, растворится в воздухе, исчезнет, как видение.

За нею, пятясь и шаркая, семенила перепуганная прислуга — две молодые девушки-эльфийки в белых передниках, с красными от недосыпа глазами и дрожащими руками. Они пытались что-то сказать, что-то доложить, но Вальтера едва заметно махнула рукой — исчезните, — и слуги растворились во мраке коридора быстрее, чем утренний туман над гладью озера.

Ктора приподняла бокал в насмешливом, но почтительном приветствии. Жест был старым — она видела его у отца, когда тот приветствовал важных гостей, — и она использовала его редко, только в особых случаях.

— Матушка, — голос её звучал ровно, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась после долгих периодов молчания. — Не чаяла видеть тебя в такую рань. Отведаешь эльфийского вина? Говорят, оно возвращает молодость даже древним драконам. А тебе, матушка, оно явно не помешало бы — под глазами круги, как у покойницы.

— Не до вина, — отрезала Вальтера, и в её голосе прозвучала такая усталость, что Ктора сразу поняла: шутки неуместны. — Некогда.

И Ктора сразу уразумела всем своим вампирским нутром: стряслось нечто из ряда вон выходящее. Нечто, что заставило Царицу Ночи — женщину, не знавшую страха, — ворваться в покои дочери посреди ночи, без доклада, без предупреждения, без этикета.

Она перевела взгляд чуть ниже материнского лица и узрела.

На руках у Вльтеры, крепко прижавшись к её груди, сидел ребёнок.

Мальчик. Лет пяти — по таким крошечным, измождённым созданиям трудно определить возраст с точностью до года, когда каждое ребро можно пересчитать, а каждый позвонок прощупать сквозь тонкую, как папирусная бумага, кожу. Худ до прозрачности — такой худобы Ктора не видела даже в самые голодные годы войны, когда люди умирали на улицах столицы, не дождавшись помощи.

Бледно-золотистая кожа обтягивала череп столь туго, что можно было пересчитать каждую косточку, каждое сочленение, каждый шов, где кости срастались. Глаза ввалились так глубоко, что, казалось, уходят в самую голову, и в этих впадинах клубилась тьма — не та, что бывает от недосыпа, а та, что появляется у тех, кто слишком долго смотрел в бездну.

На нём была одежда — если это можно было назвать одеждой. Грязные, истлевшие лохмотья, сквозь которые проступали острые, как у птицы, рёбра — двенадцать пар, каждая — как клавиша, на которой сыграли похоронный марш. Кожа на локтях и коленях была стёрта до блеска, до крови, до кости — следы того, как он ползал по камням, боясь поднять голову.

Одна рука безжизненно повисла вдоль тела плетью — распухшая, неестественно вывернутая, тёмно-синяя, почти чёрная. Пальцы на ней не шевелились — они застыли в том положении, в котором их оставила чужая жестокость, и каждый сустав был увеличен, как у старика, больного подагрой.

Ктора видела много смертей. Она видела, как умирают люди, эльфы, драконы, демоны, феи, существа, для которых даже названия не было в языках этого мира. Она видела, как кровь заливает поля, как крики умирающих заглушают звуки битвы, как глаза гаснут, как жизнь уходит.

Но такое она видела впервые.

Не рана, полученная в честном бою — не меч, не стрела, не коготь чудовища. Систематическое, методичное, ежедневное насилие над существом, которое не могло защитить себя даже криком. Истязание, растянутое на годы. Медленное убийство, которое не было убийством только потому, что палачи хотели, чтобы жертва продолжала страдать.

Но самое дивное, самое жуткое — его кожа.

Она отливала изнутри тёплым, живым, почти осязаемым золотом. Не тем тусклым, болезненным золотом, которое бывает у умирающих, а настоящим, живым, пульсирующим — словно внутри него, глубоко под слоями грязи и крови, горел маленький огонь, который не могли погасить ни голод, ни боль, ни годы ада.

И глаза.

Огромные, чёрные, словно два провала в беззвёздную, бесконечную ночь. Две бездны, в коих, чудилось, клубилась сама Первородная Тьма — та, что существовала до рождения богов, та, что ждала в пустоте, та, что была голодна. В этих глазах не было страха — была только пустота. Пустота существа, которое уже перестало надеяться, перестало ждать, перестало верить.

И в этой пустоте Ктора увидела своё отражение. Искажённое. Умирающее. Чужое.

Сердце её — вампирское, древнее, не знавшее страха тысячу лет — пропустило удар.

Ктора смотрела в эти бездонные очи, и впервые за двадцать семь лет ей стало по-настоящему, до костей, жутко.

— Мать, — вымолвила она медленно, с превеликой осторожностью ставя бокал на столик. Стекло звякнуло о дерево, и этот звук показался ей оглушительным в тишине комнаты. — Что это?

— Не что, а кто, — поправила Вальтера, и в её голосе прозвучала такая усталость, что Ктора, знавшая мать как несгибаемую скалу, почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. — Имя ему... у него нет имени. Никто не дал. Никто не спросил. Никто не задумался.

Ктора приблизилась. Вгляделась. Синяки. Старые, уже желтеющие, с зелёными краями — такие бывают через неделю после удара. И свежие, багрово-чёрные, с фиолетовыми разводами — такие бывают, когда кровь ещё не успела свернуться, а боль — утихнуть. Следы от тяжёлых, грубых побоев — не случайных, а выверенных, рассчитанных, таких, чтобы причинить максимум боли, не убивая.

Ссадины, царапины от драконьих когтей — глубокие, они уже начали заживать, но края их почернели, и от них пахло гнилью. В раны попала инфекция, и Ктора знала: если их не обработать, они будут гноиться, пока не начнётся заражение крови.

И взгляд — взгляд затравленного, загнанного в угол зверька, который уже не ждёт пощады. Который знает, что любая протянутая рука может оказаться ловушкой. Который сжимается в комок при малейшем движении, потому что каждое движение в его мире означало удар.

— Где ты взяла его? — голос Кторы упал до хриплого шёпота, и она сама не узнала свой голос. Слишком много эмоций, слишком много боли, слишком много того, что она не позволяла себе годами. — Мать, скажи мне. Где?

— В горах Кха-Дронг, — ответила Вальтера, и каждое слово давалось ей с трудом. Её голос дрожал — так дрожит струна, когда натяжение становится невыносимым. — У золотых драконов. Он жил там в одиночестве пять лет.

— Пять лет? — Ктора не верила своим ушам. — Это невозможно! Золотые драконы не держат у себя чужих детей. Они убивают их при рождении. Это их обычай, их закон, их природа!

— Они не держали его. Они... — Вальтера замолчала, сжала губы так сильно, что они побелели. Её лицо — всегда бесстрастное, всегда спокойное — исказилось гримасой, которую Ктора никогда не видела. — Они глумились над ним. Систематически. Методично. Со знанием дела. Каждый день, каждый час, каждую минуту этого ада. Избивали, морили голодом, держали в тесной расщелине между камнями, где он не мог даже выпрямиться. А я знала об этом пять лет и не предпринимала ничего. Я думала, что так будет лучше. Я думала, что спасаю Империю. Я думала, что приношу малую жертву ради великой цели.

Ктора смотрела на мать и не узнавала её.

Вальтера никогда не ошибалась. Вальтера всегда знала, как должно поступить. Вальтера была твердыней, утёсом, несгибаемой волей, которая не поддавалась даже древней магии. Её решения были окончательными и не подлежали обсуждению. Её суждения — точными и безжалостными. Её действия — выверенными и неумолимыми.