Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 7)
Патриарх кивнул в сторону тени — туда, где между двумя массивными плитами золотого обсидиана чернела узкая, едва заметная расщелина.
— Там, — сказал он. — Он всегда там прячется. От нас. От света. От себя.
Вальтера устремилась туда, но Кха-Дронг остановил её, подняв лапу — огромную, с когтями, которые сверкнули в свете лавы, как пять кинжалов.
— Ты должна знать, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на сожаление. — Он не просто сын Аталар. Он — Чадо Тьмы. То, что зрело за Вратами тысячу лет, теперь зреет в нём. В нём — тьма древнее любого из нас. Тьма, которая помнит времена до богов. Мы пытались наставить его на путь света. Но мы не знаем, что есть истинный свет для такого, как он.
— Вы ответите за содеянное, — бросила Вальтера, не оборачиваясь.
Она опустилась на колени перед щелью.
Оттуда пахло — мочой, потом, страхом. Запах был таким густым, таким насыщенным, что, казалось, его можно было резать ножом. В этом запахе было всё, через что прошёл этот ребёнок: голод, боль, унижение, отчаяние. Запах существа, которое уже не надеется на спасение.
— Выходи, — позвала она тихо, и её голос — обычно холодный, властный — сейчас звучал мягко, почти нежно. Так говорят с пойманными птицами, когда хотят, чтобы они не боялись. Так говорят с детьми, когда хотят, чтобы они доверились.
Из темноты на неё смотрели два чёрных глаза.
Маленький, грязный, с сломанной рукой, прижатой к груди. Его кожа отливала золотом — даже сквозь грязь и синяки, даже сквозь кровь и запёкшуюся грязь, даже сквозь тусклый, болезненный цвет голода и болезни. Он был похож на древнюю монету, которую откопали в земле — потускневшую, изношенную, но всё ещё золотую.
В глазах не было мольбы. Только усталость.
— Не бей, — прошептал он — беззвучно, одними губами. — Я ничего не брал. Я сидел тихо. Я никому не мешал.
Вальтера протянула руку в щель.
— Я пришла забрать тебя, — сказала она твёрдо, и в её голосе не было сомнений. — Навсегда. Ты больше никогда не вернёшься в это место.
Мальчик молчал. Смотрел на её руку — бледную, с длинными пальцами, с идеальным маникюром, — и не верил. Он знал: взрослые врут. Драконы врут. Все врут. Рука, протянутая в темноту, может оказаться ловушкой, капканом, который захлопнется, как только он вылезет из своего убежища.
Он сжался ещё сильнее, вжался в стену спиной — настолько, что камень заскрипел, царапая кожу.
— Врут, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что Вальтера, не знавшая жалости тысячу лет, почувствовала, как сердце сжимается. — Все врут. Ты врёшь. Ты придёшь, заберёшь меня, а потом... потом... я не знаю что. Но будет больно. Всегда больно.
— Я Царица Ночи, — ответила Вальтера, и её голос стал твёрже, но не потерял теплоты. — У меня нет времени врать. И нет желания. Выходи.
Он смотрел на неё долго — так долго, что, казалось, прошла целая вечность. А потом, медленно, осторожно, как зверёк, который вылезает из норы после долгой зимы, не зная, что его ждёт снаружи, — вылез.
Маленький, грязный, с сломанной рукой, прижатой к груди. Его лохмотья были такими старыми, что рассыпались в пыль при каждом движении. Кожа на локтях и коленях была стёрта до крови — следы того, как он ползал по камням, боясь поднять голову. Волосы — когда-то золотые, а теперь серые от грязи и пыли — свисали сосульками, спутанными в колтуны.
Вальтера смотрела на него, и в груди её разрывалось что-то, что не болело тысячу лет. Что-то, что она считала мёртвым, похороненным, забытым. Что-то, что не должно было существовать в теле демоницы.
Она подхватила его на руки — он весил не больше котёнка, — закутала в свой плащ из чёрного шёлка, расшитый серебряными нитями, и понесла к выходу.
Кха-Дронг смотрел им вслед. Его глаза — выцветшие, янтарные — были полны того, что, возможно, когда-то было мудростью, а теперь стало только усталостью и печалью.
— Ты делаешь ошибку, — прогудел он, и в его голосе не было угрозы — только констатация факта. — Тьму нельзя переписать. Тьму нельзя исправить любовью. Тьму можно только заточить.
— Я уже сделала её пять лет назад, — ответила Вальтера, не оборачиваясь. Её голос был спокоен, как гладь застывшего озера. — Сейчас я её исправляю.
Она шагнула в ночь, где рассвет уже золотил вершины гор, превращая их в гигантские свечи, зажжённые в честь нового дня. Снег падал на её плечи, таял на тёплом плаще, стекал каплями на камень.
Мальчик на её руках не плакал. Он прижался к ледяной груди вампирши — впервые в жизни он чувствовал чужое тепло, настоящее, не обжигающее, не причиняющее боль, — и закрыл глаза. Его дыхание стало ровнее, глубже, и Вальтера поняла: он впервые за пять лет не боится. Он не знает, что его ждёт. Не знает, будет ли ему больно завтра. Но сейчас — сейчас он в безопасности.
— Меня зовут... — начал он и запнулся. У него не было имени. Только прозвища, которыми его наградили враги. Только пустота, где должно было быть слово, определяющее его в этом мире.
Вальтера посмотрела на золотую макушку, прижатую к её плечу, на спутанные волосы, на грязную кожу, на тонкую, почти прозрачную шею, где билась маленькая жилка.
— Золотой, — сказала она, пробуя это слово на вкус. — Мы будем звать тебя Золотым. Пока не придумаем лучше. Пока не узнаем, кто ты на самом деле.
Она спускалась с горы, а внизу, в Империи, её ждала новая война. Война с прошлым, с драконами, с собственной совестью. Но сейчас на руках у неё спал маленький золотой мальчик, смотревший на восходящее солнце впервые в жизни и не знавший, пугаться ему или радоваться. Не знавший, что такое солнце. Не знавший, что такое тепло без боли.
Впервые за пять лет он улыбнулся во сне.
Глава 4: Ктора и названный гость
Ктора проснулась за мгновение до того, как мать переступила порог.
Это было не магическое чутьё — хотя и оно тоже, древнее, вампирское, отточенное тысячелетиями охоты в мирах, где каждый шорох мог означать смерть. Это было нечто более глубокое, более первобытное — связь, которая не разрывалась расстоянием, не ослабевала временем, не исчезала даже тогда, когда Ктора хотела забыть, что у неё есть мать.
Она ощутила присутствие Вльтеры за три покоя, ещё когда та только входила в Северное крыло. Лёгкое, едва уловимое покалывание под левой лопаткой, там, где у вампиров таится та самая древняя, первородная часть сознания, помнящая ещё времена стай и ночной охоты на равнинах, которых больше не существует. Покалывание это было знакомым — оно сопровождало её с детства, каждый раз, когда мать приближалась, даже если та не хотела, чтобы её заметили.
Ктора сидела в своём любимом, продавленном кресле у камина — единственном уголке во всём огромном дворце, где ей позволялось забыть о том, что она командующая силами Тени и Металла, Страж Границ, дочь императора и надежда династии. Здесь, в этом кресле, обитом тёмно-зелёным бархатом, который давно потёрся на подлокотниках, она позволяла себе быть просто собой. Уставшей женщиной, которая мечтает о тишине.
Кресло это было старым — старше, чем любая мебель в её покоях. Она привезла его из своего первого военного лагеря, когда ей было всего пятнадцать, и оно помнило её юность, её первые победы, её первые потери. В его подушках, если прижать ухо, всё ещё слышались отголоски тех далёких дней — смех молодых солдат, звон мечей, песни у костра.
Ноги в тёплых, шерстяных, связанных собственноручно чулках она забросила на резную, дубовую каминную решётку. Чулки эти были её тайной гордостью — одна из немногих вещей, которые она делала своими руками, не доверяя слугам. Шерсть была привезена с Севера, от племени Бронзового Медведя, и в ней, в каждой нитке, хранилось тепло тех мест.
В руке мерцал тёмным, кроваво-красным рубином тяжёлый бокал с терпким, выдержанным эльфийским вином. Оно пахло лесом, мёдом и тысячелетней мудростью — тем особым, терпким ароматом, который не спутаешь ни с каким другим. Вино было подарком Салатарии, её мачехи, которая, несмотря на все разногласия, никогда не забывала о дне рождения Кторы.
За высокими, стрельчатыми окнами, за толстым стеклом, в которое вплавили защитные руны ещё при постройке этого крыла, не умолкая ни на минуту, завывала снежная вьюга. Она заметала дворцовый сад, превращая розовые кусты в причудливые белые сугробы, скрывая дорожки, стирая границы между реальностью и сном.
Ктора смотрела на этот снег и думала о том, что зима в этом году выдалась особенно суровой — даже для Севера, где она привыкла к холодам. Говорили, что старые нерпы-пророчицы на Севере предсказывали долгую зиму, самую долгую за последние сто лет. Говорили, что даже драконы, чья кровь была горячее расплавленной стали, начинали кутаться в шубы и жались к каминам. Говорили, что это плохой знак.
Северный Легион, её легион, стоял на зимних квартирах в нескольких днях пути отсюда. Ктора впервые за долгие месяцы позволила себе расслабиться, выпить лишний бокал и не думать о завтрашнем сражении. Легион был в надёжных руках — её заместитель, старый вояка по прозвищу Лис, знал своё дело и не нуждался в постоянном контроле. Она заслужила отдых. Она убеждала себя в этом каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение этой бесконечной ночи.