Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 6)

Кто-то пытался помочь.

Кто-то маленький и добрый сердцем — кто-то, кто ещё не научился ненавидеть, кто ещё не понял, что этот мальчик — «выродок», которого следует избегать. Кто-то, кто рисковал — возможно, не понимая, чем рискует, — чтобы принести еду тому, кто голоден, и тепло тому, кто замёрз.

Но помощь запоздала.

Лепёшка заплесневела. Чешуйка потеряла блеск. И мальчик, который, возможно, ждал этого маленького золотого посланца, надеялся, что она придёт снова, — уже не ждал. Его глаза говорили: он перестал надеяться.

Ларг выскользнул из зала и побежал.

Он бежал так быстро, как никогда в жизни — не оглядываясь, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, срывая ногти, пытаясь удержать равновесие на крутых спусках. Ветер свистел в ушах, сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём. Он бежал, потому что если бы пошёл шагом — не успел бы. Если бы задержался ещё на минуту — сошёл бы с ума.

Внизу, в долине, его ждала лошадь — отдохнувшая, накормленная, готовая к обратному пути. Ларг вскочил в седло и понёсся на юг, в столицу, к Вльтере, к единственной, кто мог принять решение.

Империя Дарада. Покои Вльтеры. Та же ночь.

Вальтера сидела за своим рабочим столом, заваленным свитками, когда Ларг ворвался в покои без стука.

Он упал на колени — не перед троном, не перед алтарём, а просто рухнул, как подкошенный, прямо посреди комнаты, и его лоб ударился о каменный пол с глухим, влажным стуком. Глаза его были красными — не от недосыпа, от слёз, которые он не позволял себе пролить в пути, но которые сейчас, наконец, прорвались наружу.

— Госпожа... — голос его сорвался на хрип, и он замолчал, не в силах продолжать, потому что слова застревали в горле, превращаясь в комок, который душил его. — Вы должны увидеть это собственными глазами.

Вальтера медленно оторвала взгляд от свитка — древнего пергамента, на котором были записаны пророчества Саваллы, те самые, что она перечитывала сотни раз, пытаясь найти в них намёк на то, что её ждёт.

— Докладывай, — приказала она, и в её голосе не было ни жалости, ни любопытства — только ледяное спокойствие.

Но Ларг, знавший её много лет, услышал под этим спокойствием дрожь. Тонкую, едва уловимую вибрацию, как у натянутой струны, которая вот-вот лопнет. Она боялась. Царица Ночи, правительница Империи, женщина, чьё имя произносили с трепетом на трёх континентах, — боялась того, что услышит.

И Ларг поведал всё.

Он говорил долго — не перебивая, не пропуская деталей, не смягчая правды. О синяках, покрывающих тело ребёнка, как карта неизведанных земель. О голоде, который превратил его живот в впалую яму, где можно было удержать горсть воды. О сломанной руке, брошенной без лечения, о костях, которые срослись неправильно, если вообще срослись.

О глазах — чёрных, бездонных, в которых не было ничего, кроме животного, всепоглощающего страха. Взгляда, который, казалось, говорил: «Бей, если хочешь. Всё равно больно. Всё равно пусто. Всё равно не имеет значения».

— Ему пять лет, госпожа, — голос капитана дрогнул, когда он произнёс это, и в этой дрожи было столько боли, сколько он не позволял себе за всю жизнь службы. — Пять лет. А весит он не более двухгодовалого младенца. Я поднимал его — он легче моего меча. Он не знает, что такое доброта. Он не знает, что такое улыбка. Он не знает, что такое — когда тебя не бьют. Он не живёт — он выживает. И каждый день, когда он просыпается, он не знает, будет ли этот день последним.

Вальтера молчала.

Молчала долго, очень долго — так долго, что Ларг начал думать, не ушла ли она в свои мысли навсегда, не покинула ли этот мир, оставив его одного с этой правдой. Но она была здесь — её дыхание, тихое и ровное, слышалось в тишине комнаты. Её пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, побелели от напряжения. Её лицо — бледное, прекрасное, бесстрастное — застыло, как маска, но под этой маской, где-то глубоко, что-то шевелилось. Что-то, что она считала умершим тысячу лет назад.

— Ты сказал, рука сломана? — наконец спросила она, и голос её был чужим — не её, а какой-то другой женщины, той, которая живёт где-то внутри неё и которую она никогда не показывала миру.

— Варгис наступил на неё. Нарочно. Он... — Ларг запнулся, подбирая слова. — Он смотрел, как хрустят кости, госпожа. У него было удовольствие на лице. Я видел.

— И никто не вправил кости?

— Никто, госпожа. Никто не подошёл. Никто не помог. Никто даже не посмотрел в его сторону, когда он полз к своей щели, волоча за собой эту руку, оставляя кровавый след.

Вальтера медленно поднялась.

Её лицо стало белее мела — такого белого, что казалось, будто она вот-вот растворится в свете магических ламп, превратится в призрак, в тень, в воспоминание. Только глаза — алые, горящие — свидетельствовали о том, что она жива.

— Снаряжай отряд, — приказала она, и в её голосе зазвенела сталь — та самая, которую Ларг слышал только перед битвой, когда речь шла о жизни и смерти. — Десять лучших бойцов. Ночных. Тех, кто умеет двигаться бесшумно, убивать быстро и исчезать без следа. Мы выступаем сегодня же.

— Госпожа, но драконы... — Ларг поднял голову, и в его глазах — красных, заплаканных — мелькнул страх. Не за себя — за неё. — Это логово Кха-Дронга. Древний клан. Самый сильный в этих горах. Если мы пойдём открыто, они...

— Я Царица Ночи, — оборвала она, и в её голосе прозвучала такая сила, что даже старые свитки на столе вздрогнули. — Я пять лет притворялась, будто не ведаю, что творится. Довольно!

Она шагнула к окну.

Рассвет уже золотил шпили дворца — тонкие, изящные шпили из белого камня, которые, казалось, касались самого неба. Первые лучи солнца пробивались сквозь облака, окрашивая их в розовый и золотой, и в этом свете Вальтера казалась не Царицей Ночи, а кем-то другим — уставшей женщиной, которая несёт на плечах слишком тяжёлую ношу.

— Я думала, что спасаю мир, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало сомнение. — Я думала, что поступаю мудро. Я думала, что спрятав угрозу подальше, я защищу свою семью, свою Империю, свой народ. А я всего лишь обрекла ребёнка на растерзание тварям. Я ничем не лучше их. Я — такая же монстр.

Она обернулась.

В глубине её глаз — алых, как кровь, как закат, как пламя, — полыхнула тьма. Не та, что спит в глубине её существа, ожидая своего часа, а другая — древняя, первозданная, перед которой трепетали даже боги. Тьма, которая была здесь ещё до того, как появился свет, и которая останется, когда свет погаснет.

— Мы выступаем нынче же. — Её голос был тихим, но в этой тишине он звучал как приговор. — И если золотые ящеры посмеют преградить нам путь, я напомню им, почему даже драконы страшатся Ночи.

Горы Кха-Дронг. Закат того же дня.

Отряд Вльтеры двигался быстро, как стая призраков.

Десять бойцов в чёрных плащах, заговорённых от взгляда и магического обнаружения, скользили между скалами, как тени. Их шаги были бесшумны, дыхание — ровным, а глаза — холодными и внимательными. Это были те, кого Вальтера лично отобрала для опасных заданий — ветераны тайной войны, существа, чьи имена не значились ни в каких списках, чьи лица не запоминали свидетели.

Ларг шёл впереди, указывая путь.

Он вёл их по той самой тропе, которой не было на картах, — через расщелины, которые знал только он, по карнизам, где один неверный шаг означал смерть, мимо мест, где воздух был настолько насыщен магией, что у неподготовленного человека пошла бы носом кровь.

Вход в логово охраняли двое дозорных — молодые ящеры, чья чешуя ещё не успела потемнеть от времени. Они стояли у входа в пещеру, прислонившись к стенам, и клевали носами — сказывалась долгая вахта, сказывалась уверенность, что никто не посмеет напасть на логово Кха-Дронга.

Они даже не поняли, что случилось.

Вальтера просто прошла мимо них — и они осели на камни, погружённые в глубокий сон древней магией. Даже не застонали, не вздрогнули — просто закрыли глаза и замерли, как статуи, как изваяния, как те, кто никогда не проснётся.

Внутри было жарко и душно.

Воздух в логове пах серой, расплавленным камнем и чем-то ещё — тем сладковатым, приторным запахом, который Вальтера помнила по той ночи, когда забирала младенца. Этот запах въелся в стены так глубоко, что, казалось, сам камень начал источать его.

Вальтера уверенно шла по памяти, ведомая описаниями Ларга и собственными древними инстинктами, которые не подводили её никогда. Она знала, где повернуть, где пригнуться, где переждать, пока патруль пройдёт мимо. Она чувствовала драконов — их дыхание, их сердцебиение, их мысли. И они не чувствовали её.

Главный зал. Кратер с лавой. Лава пульсировала, как живое сердце, и в её багровом свете тени на стенах плясали, как призраки, как те, кто уже умер, но ещё не понял этого.

Драконы спали.

Все, кроме одного.

Кха-Дронг не спал. Он сидел у края кратера, положив морду на сложенные лапы, и, казалось, ждал. Его глаза — выцветшие, янтарные — смотрели в темноту, и в них, в глубине, мерцал тот же багровый отсвет, что и в лаве.

Он ждал её. Он знал, что она придёт.

— Я знал, что ты придёшь, — прогудел он, и его голос эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен, умножаясь, превращаясь в гул. — Совесть, она... дама гордая. Не терпит, когда её игнорируют.

— Где дитя? — спросила Вальтера, не тратя времени на приветствия, на угрозы, на пустые слова. Её голос был холодным, как лёд, и в этой холодности чувствовалась решимость, которую не могли сломать никакие драконьи клыки.