Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 5)

Кха-Дронг, патриарх, иногда останавливал на нём долгий, изучающий взгляд. В выцветших янтарных глазах — таких старых, что они помнили времена, когда люди ещё жили в пещерах, — не было злобы. Только усталость. Та особая, древняя усталость существ, которые живут слишком долго, видят слишком много и уже не верят ни в добро, ни в зло. И что-то, отдалённо напоминающее жалость. Сожаление. Отражение того, каким он сам был когда-то.

Мальчик не верил в жалость. Для него она была лишь иной формой презрения: тебя не били, потому что ты слишком ничтожен даже для побоев. Тебя не замечали, потому что ты — пустое место. Тебя не кормили, потому что твоя жизнь не имеет цены.

Но была Лисандра.

Маленькая драконица, дочь Варгиса. Ей было года три — она ещё не умела как следует летать, и её крылья, маленькие и нежные, иногда складывались неправильно, заставляя её падать с насестов. Она была тоненькой, ещё не успевшей проникнуться всеобщей ненавистью, ещё не научившейся смотреть на мир сквозь призму расовой гордости. Иногда, улучив момент — когда отец уходил на охоту, когда мать дремала в своём гнезде, когда слуги отворачивались, — она приносила ему еду. Краюху хлеба, ещё тёплую, пахнущую дрожжами и медом. Горсть орехов, которые она собирала в пещерах, рискуя провалиться в расщелину. Кусочек сыра, который она отрывала от своей порции, оставляя себе меньше.

Не говоря ни слова — её язык всё ещё не был достаточно гибок для фраз, а может, она боялась, что её услышат, — она оставляла приношение у входа в его убежище и бесшумно исчезала, растворяясь в тенях коридора, как маленький золотой призрак. Иногда она задерживалась на секунду, заглядывая в щель, и её глаза — зелёные, как весенняя листва, — встречались с его чёрными. В них не было страха, не было брезгливости, не было жалости. Только вопрос: «Почему ты живёшь там? Почему ты не выходишь?»

Она не понимала. Она была слишком маленькой для понимания таких вещей.

Сегодня она не пришла.

Мальчик ждал её весь день — с того момента, как проснулся, до того, как лава в кратере начала тускнеть, сигнализируя о наступлении ночи. Он прислушивался к шорохам в коридоре, к лёгким шагам, которые могли принадлежать только ей, к тихому дыханию, которое могло быть её. Всё напрасно.

Наверное, запретили. Наверное, Варгис заметил, что его дочь куда-то ходит, и приказал не приближаться к «выродку». Или Аурелия — она была умнее брата, она могла догадаться, могла проследить, могла наказать.

Мальчик сжался в комок, обхватив больную руку здоровой.

В животе урчало от голода — громко, требовательно, так, что, казалось, эхо разносится по всему залу. Где-то в глубине его существа, там, где у других детей живут воспоминания о материнских объятиях, где теплятся первые улыбки и звучат колыбельные, у него зияла пустота. Холодная, чёрная, огромная. Пустота, которую не могли заполнить ни еда, ни тепло, ни даже редкие моменты, когда он забывался сном и видел море — то самое, которого никогда не видел, но которое почему-то снилось ему каждую ночь.

Иногда ему начинало казаться, что эта пустота шевелится.

Что внутри него живёт кто-то ещё — не он, а другой, древний, голодный и терпеливый. Кто-то, кто ждёт своего часа за тонкой стенкой его сознания, кто копит силы в темноте, кто говорит с ним шёпотом, когда он засыпает. Этот «кто-то» сулил силу. Он сулил месть. Он сулил день, когда все, кто смеялся над ним, кто бил его, кто называл выродком, будут лежать у его ног и умолять о пощаде.

Мальчик боялся этого «кого-то». Боялся его холодного голоса в голове, который звучал так отчётливо, словно кто-то стоял рядом и шептал ему на ухо. Но ещё больше он боялся одиночества, которое этот «кто-то» обещал заполнить. Потому что одиночество было единственным, что он знал с рождения. Оно было его домом. Его семьёй. Его именем.

— Почему? — прошептал он в темноту, и его голос — тонкий, детский, дрожащий — разбился о каменные стены, рассыпался на осколки. — Почему я такой? За что?

Тьма не ответила. Но в её молчании была тишина, которая говорила громче любых слов: «Ты такой, потому что иного выбора не было. Ты такой, потому что мир жесток. Ты такой, потому что никто не пришёл тебя спасти».

Далеко в Империи Вальтера не смыкала глаз, глядя в потолок своей опочивальни, и думала о ребёнке, которого оставила в горах. Каждую ночь, прежде чем уснуть, она произносила мысленно его имя — то, которое сама придумала, но не успела подарить.

— Аринал, — шептала она в пустоту. — Я вернусь за тобой. Обещаю.

А в горах мальчик без имени истекал кровью в одиночестве и плакал беззвучно, прижимая к груди золотую чешуйку, которую уронила Лисандра, когда в последний раз приносила ему хлеб.

И даже багровая лава в кратере горела тусклее этой ночью, словно сама стихия оплакивала его несбывшуюся жизнь, его потерянное детство, его имя, которое никто не произнёс.

Глава 3: Решение Царицы Ночи

Империя Дарада. Тронный дворец. Год 5143 от Основания.

Ларг вернулся с севера через семь дней.

Его лошадь — гнедая кобыла по кличке Вьюга, выведенная в северных степях специально для дальних переходов, — была загнана до мыльного пота, её бока ходили ходуном, а из ноздрей вырывались клубы пара, смешанного с кровью. Копыта её стучали по каменным плитам дворцового двора как погребальный барабан, и стражники, видавшие виды, отводили взгляды, потому что не могли смотреть на эту агонию. Лошадь едва держалась на ногах, её голова поникла, глаза закатились, но капитан гнал её вперёд, не давая остановиться, не давая упасть, не давая умереть до того, как весть будет доставлена.

В его сердце клокотала ярость. Не та горячая, взрывная, что застилает глаза и толкает на безрассудства, — холодная, выверенная, накопленная за семь дней пути, за семь дней, когда он смотрел на север и думал о мальчике, которого оставил в горах.

В этот раз, на пятый год, он готовился к худшему. И худшее превзошло все его ожидания.

Прошлой весной, когда он приезжал с инспекцией, мальчик был худым, но хотя бы живым. Он прятался в своей щели, вздрагивал при каждом звуке, но в его чёрных глазах ещё теплилась искра — та самая, которая отличает живое от мёртвого, надежду от отчаяния, человека от куска мяса. Ларг тогда подумал: «Ничего, выдержит. Ещё год. Ещё один год, и я смогу что-то сделать».

Ошибся.

Мальчик был худ до прозрачности. Кожа обтягивала кости так плотно, что можно было пересчитать каждое ребро — их было двенадцать пар, как у всех, но они выступали под кожей, как клавиши древнего инструмента, на котором никто никогда не играл. Позвонки вырисовывались на спине, когда он сидел, согнувшись в три погибели, и казалось, что ещё немного — и кожа порвётся, и кости вывалятся наружу, как из мешка.

Руки и ноги покрывали синяки — старые, жёлтые, с зелёными краями, и свежие, багрово-чёрные, с фиолетовыми разводами, которые расползались под кожей, как чернила на промокшей бумаге. Некоторые были размером с ладонь Ларга — огромные кровоподтёки, уходившие глубоко в мышцы, такие, что даже прикосновение причиняло невыносимую боль.

Одна рука, распухшая, неестественно вывернутая, была сломана в двух местах.

Ларг не был лекарем, но он знал, как выглядят переломы — повидал их на войне, где кости ломались чаще, чем мечи. Кость предплечья была сломана чисто — осколки не сместились, но и не срослись. А вот запястье... запястье было раздроблено. Там, где должны были быть целые косточки, хрустела крошка, и даже при самом бережном прикосновении мальчик зажмуривался, и из его плотно сжатых губ вырывался сдавленный, едва слышный стон.

В такой руке нельзя было держать ложку. Нельзя было опираться на неё, когда ползёшь. Нельзя было даже поднести её к губам, чтобы слизывать кровь, которая сочилась из ран под ногтями.

Глаза мальчика — огромные, чёрные, бездонные — уставились на Ларга с таким животным ужасом, что у капитана остановилось сердце. В этих глазах не было узнавания — только страх. Только ожидание удара. Только готовность сжаться в комок, спрятаться, исчезнуть, стать невидимым.

— Не бей, — беззвучно прошептал он одними губами. Его голос не работал — горло пересохло, язык распух, связки отказали. Но Ларг прочитал по губам: — Я ничего не крал.

Ларг сглотнул комок ярости и стыда. Ярости — на драконов, которые это сделали. Стыда — на себя, который не вмешался раньше. На Вльтеру, которая не приказала. На весь мир, который смотрел на это и отворачивался.

— Я не бить, — выдавил он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я пришёл проведать. Госпожа Вальтера велела.

Мальчик не поверил. Он сжался ещё сильнее, втянул голову в плечи, прижал колени к подбородку, пытаясь стать маленьким, незаметным, невидимым. Он закрыл глаза — чёрные, бездонные провалы — и замер, как зверёк, который притворяется мёртвым в надежде, что хищник потеряет интерес.

И тогда Ларг увидел то, что заставило его забыть о страхе перед драконьим гневом, забыть о приказе Вльтеры, забыть о собственной безопасности.

На каменном выступе рядом с нишей лежала маленькая золотая чешуйка.

Драконья чешуя — такая, какие теряют детёныши, когда растут. Она была размером с ноготь мизинца, тонкая, полупрозрачная, с едва заметными прожилками рун, которые появляются на чешуе только у чистокровных золотых драконов. Рядом — засохшая, покрытая белой и зелёной плесенью лепёшка. Хлеб, который когда-то был свежим, а теперь превратился в твёрдый, как камень, комок, который невозможно было разжевать.