Александра Ушакова – Свет Мира . Ребёнок Тьмы (страница 4)

Ниша, которую он выдолбил собственными маленькими, окровавленными пальцами в мягком камне между двух массивных золотых плит, пахла холодом. Не тем холодом, что заставляет стучать зубами — здесь было тепло, потому что драконьи тела нагревали воздух, превращая скалу в подобие печи. Это был другой холод. Холод одиночества. Холод забвения. Холод той части мира, которая существует только для того, чтобы её не замечали.

Ниша пахла сыростью, мхом, который рос в трещинах камня, и им самим — тем особым, въедливым запахом страха и одиночества, который пропитал его лохмотья, кожу, волосы, самую душу. Здесь, в этой тесной, как могила, расщелине, его никто не видел. Здесь он мог дышать, не вздрагивая от каждого шороха. Здесь он мог плакать — тихо, беззвучно, чтобы слёзы не привлекали внимание. Здесь он мог быть слабым, не боясь, что слабость будет наказана.

Имени у него не было.

Он помнил этот факт так же ясно, как помнил холод камня под спиной и голод, который никогда не уходил полностью, даже после того, как удавалось украсть кусок хлеба из драконьих отбросов. Имя — это то, что дают родители. Это слово, которое мать шепчет над колыбелью, которое отец выкрикивает, когда учит делать первые шаги. Это вибрация, с которой человек входит в мир и с которой он покидает его.

У него не было ничего этого.

Старшие драконы называли его «оно». Варгис, сын патриарха, именовал его «выродком» или «отродьем Тьмы», и эти слова всегда произносились с таким презрением, что даже стены, казалось, содрогалась от отвращения. Ящеры-слуги, бросавшие ему объедки с таким видом, словно кормили бездомную собаку, называли его «тварью» — и в этом слове не было ничего, кроме животного отвращения. А однажды Аурелия, холодная и прекрасная, проходя мимо его ниши, бросила ему под ноги огрызок яблока и процедила: «Жри, пустота». Эти слова запомнились ему лучше всех — не потому, что были жестокими, а потому, что в них не было ненависти. Только равнодушие. Только признание того, что он — ничто. Даже не заслуживающий ненависти.

Матери он не знал. Её безжизненное тело унесли в первый же день; может быть, это была она, а может, кто-то другой — он не мог вспомнить. В памяти сохранились лишь обрывки: холодные руки, коснувшиеся его лба (или это был сон?); странный запах — приторно-сладкий, тошнотворный — который он потом научился узнавать за версту; и тихий, каркающий смех, эхом разносившийся по каменному мешку. Смех, который становился громче, когда он плакал, и тише, когда он замолкал. Смех, который научил его молчать.

Пять лет.

Он не ведал, много это или мало. Время здесь было текучим, как смола, которая не застывает, а течёт бесконечно, растягивая секунды в вечность. Он знал лишь одно: никто ни разу не назвал его по имени. Никто ни разу не спросил, как его зовут. Никто ни разу не задумался о том, что у него может быть имя.

Из его убежища — этой тесной, тёмной щели между плитами золотого обсидиана — открывался вид на главный зал. Там, у кратера с вечно кипящей лавой, грелись обитатели логова. Лава пульсировала в такт их дыханию, поднимаясь и опускаясь, как живое сердце, и в её багровом свете драконья чешуя отливала медью и золотом.

Аурелия кормила своего детёныша — толстого, лоснящегося дракончика с мягкой, ещё не затвердевшей чешуёй и глупыми, ещё не осознавшими мир глазами. Он довольно жмурился, посасывая молоко из серебряного сосуда, инкрустированного рубинами, которые мерцали в свете лавы, как капли крови. Сосуд был древним — его выковали ещё в те времена, когда драконы только начинали собирать свои сокровища, и он хранил тепло материнского молока лучше любой магии.

Мальчик смотрел на них, и в груди зарождался холод.

Не физический — тот самый, что превращает сердце в камень, в кусок льда, который не могут растопить ни тепло лавы, ни жар драконьих тел. Холод затравленного зверя, который понимает: он чужой в этой стае. Он не из их крови, не из их породы, не из их мира. Он — ошибка, которую природа забыла исправить, сорняк, который вырос в трещине между плитами, и который рано или поздно вырвут с корнем.

Голод терзал его постоянно.

Это был не тот голод, который испытывают люди, пропустившие обед, — ноющий, терпимый, утоляемый куском хлеба. Это был голод существа, которое никогда не ело досыта, которое привыкло, что еда — это роскошь, а сытость — недостижимая мечта. Желудок его, маленький и измученный, давно перестал подавать сигналы — он просто болел, глухо, ноюще, постоянно. Иногда боль становилась такой сильной, что он сворачивался калачиком в своей нише, прижимал колени к подбородку и терпел. Терпел, потому что другого выхода не было.

Еду приносили раз в два-три дня — объедки с драконьего стола. Кости с остатками мяса, которые ящеры-слуги бросали в его сторону, даже не глядя, куда попадёт подачка. Засохший хлеб, который размокал в лужах, превращаясь в грязное месиво, которое всё равно приходилось есть. Иногда — фрукты, червивые и подгнившие, но сладкие, и тогда он растягивал удовольствие на часы, откусывая по крошечному кусочку, наслаждаясь каждым мгновением.

Иногда он решался на кражу, пробираясь к остывшим остаткам трапезы, когда драконы уходили спать в свои гнёзда. Он крался бесшумно, как тень, — навык, который пришёл к нему сам собой, без учителей, — и его маленькие босые ноги скользили по холодному камню, не издавая ни звука.

Но всякий раз его ловили.

Вчера поймали вновь.

Варгис, молодой самец на пике жестокой силы — его чешуя блестела, как новое золото, мускулы перекатывались под кожей, как стальные канаты, — наступил ему на руку.

Нечаянно? Мальчик не был в этом уверен. Тяжелая, усеянная шипами лапа опустилась на его запястье с той медленной, ленивой жестокостью, которая бывает у хищников, играющих с добычей. Варгис наклонил голову — его жёлтые глаза с вертикальными зрачками сверкнули в темноте — и с холодным, изучающим любопытством наблюдал, как тонкие, хрупкие косточки хрустят под его весом. Хруст был тихим, но в тишине подземелья он прозвучал как выстрел.

Мальчик не издал ни звука.

Он давно усвоил жестокую науку этого логова: крик лишь раззадоривает палача. Стон — приглашает к новому удару. Слеза — просьба о пощаде, которой не будет. Надо молчать. Надо стать камнем. Камни не чувствуют боли. Камни не плачут. Камни не умирают — их просто передвигают с места на место.

— Выродок, — прошипел Варгис, и его дыхание — горячее, пахнущее сырым мясом и серой — опалило мальчику лицо. — Пресмыкайся внизу, червь. Жри наши отбросы и благодари за то, что мы позволяем тебе дышать одним с нами воздухом. Понял?

Он надавил сильнее — и кости, уже надломленные, захрустели с новой силой. Боль была белой, ослепительной, такой, что мир перед глазами померк. Но мальчик не закричал. Не застонал. Только закусил губу так сильно, что кровь — тёмная, почти чёрная — потекла по подбородку, капая на золотые плиты.

Варгис отпустил руку лишь тогда, когда убедился, что мальчик не проронит ни слезинки.

Он удовлетворённо фыркнул и ушёл, тяжело ступая по камням, — его когти оставляли глубокие царапины в полу, которые не затягивались, как шрамы на старом лице.

Тот и не проронил.

Он уполз в свою щель, волоча искалеченную конечность, оставляя на золотых плитах тёмный, липкий кровавый след. Кровь была густой, почти чёрной — такой же, как у тварей, что жили в глубине гор, в тех пещерах, куда даже драконы боялись заходить. Он смотрел на этот след, когда заползал в убежище, и думал: может быть, она и правда чёрная? Может быть, он и правда не человек? Может быть, драконы правы, и он — чудовище, которому нет места среди живых?

Эту мысль он прогнал так же, как прогонял голод и боль — усилием воли, которая была единственным его богатством.

Сейчас рука невыносимо болела.

Пульсирующая боль поднималась к плечу, смешиваясь с тошнотой, с головокружением, с тем липким, всепоглощающим чувством, когда кажется, что сейчас потеряешь сознание. Кость была сломана в двух местах — он это знал, потому что слышал хруст, потому что чувствовал, как осколки трутся друг о друга при каждом движении. Рука распухла, посинела, и пальцы на ней — три из пяти — онемели, стали чужими, не своими.

Мальчик прижимал её к груди — осторожно, чтобы не причинить себе ещё больше боли, — и смотрел на сытого, ухоженного детёныша Аурелии. Тот уже закончил есть и теперь спал, свернувшись калачиком, положив морду на лапы. Его чешуя блестела, как полированное золото, и он улыбался во сне — наверное, ему снилось что-то хорошее. Может быть, полёт. Может быть, охота. Может быть, будущее, в котором он станет великим драконом, чьё имя будут помнить тысячелетия.

Знает ли он, что кто-то живёт в щели между плитами? — подумал мальчик. Знает ли он, что кто-то каждую ночь смотрит на его сны и завидует? Не его богатству, не его силе — его теплу. Его теплу, которого у меня никогда не было.

Все золотые драконы были едины в своей ненависти к нему. Это было единственное, в чём они сходились — патриарх, его дети, слуги, даже те, кто никогда не видел его лица, но слышал о «выродке» и пропитывался отвращением. Единство в ненависти — это тоже единство, и оно скрепляло клан сильнее, чем кровные узы.

Все, кроме одного.