Александра Ушакова – Свет мира : Хроники империи Дарада. (страница 2)

Заря в этом краю вставала медлительно и нехотя, словно великан, утомленный долгой ношей, не желал брать на плечи новый день. Первые лучи солнца, робкие и жидкие, точно мед из позднего сбора – тот самый, что отстаивается в сотах целую зиму, набираясь горечи и терпкости, – пробились сквозь пелену утреннего тумана, окрасив верхушки башен в нежно-розовый цвет, который быстро сменился золотистым, а затем – ослепительно-белым, когда светило набрало силу. Город просыпался: где-то хлопнула дверь, заскрипела телега, раздался хриплый крик петуха – точнее, той странной птицы, что заменяла петухов в этом городе, – и все эти звуки сливались в единый, нестройный хор, который Руциус с детства любил и ненавидел одновременно за его обманчивую мирность.

Руциус проснулся мгновенно, всем телом чувствуя приближение чужого. Этот инстинкт, обостренный до предела, спас ему жизнь не раз и не два. Он откатился в тень – плавным, бесшумным движением, которому научила его мать в раннем детстве, – прижался спиной к шершавой коре вяза и слился с деревом в едином ритме дыхания. Кора холодила спину, впивалась в лопатки, и этот легкий дискомфорт помогал сохранять ясность мысли, не давая усталости снова взять верх.

Фигура, показавшаяся из дымки, была невысокой и хрупкой. Темный плащ скрывал очертания, лишь корзина в руках выдавала женщину – но кто знает, что может скрываться под плащом, в корзине, в этом городе, где расы и виды перемешались в причудливом, опасном узоре. Она шла неторопливо, ступая мягко, точно боялась разбудить спящую землю, и в ее походке было что-то от лесного зверька, который привык жить в тени, не привлекая внимания хищников.

Условленное место. Цветы артиры – синие звезды с алыми тычинками, цветы Высших, – рассыпались у подножия камня влажной, благоухающей россыпью. Их запах, тонкий и сладкий, напомнил Руциусу о матери, о ее садах, о тех днях, когда мир казался простым и понятным, а будущее – ясным, как небо над Лесом Предков.

– Я Милара. – Девушка подняла капюшон, и взгляду Руциуса открылось лицо, которое не назовешь красивым в строгом смысле этого слова, но от которого невозможно было оторваться. Темная, оливковая кожа говорила о примеси низшей эльфийской крови – тех самых лесных эльфов, что селились в глубине чащоб и редко выходили к людям, – но волосы цвета спелой пшеницы и большие, удивительно живые зеленые глаза – о чем-то ином, что не вписывалось в строгие каноны расовой чистоты. В ее лице было что-то от полевых цветов: неброская, но глубокая красота, которую не замечаешь сразу, но которая остается в памяти надолго.

– Приветствую вас, ваше высочество, – она чуть склонила голову, и на губах ее мелькнула тень улыбки – не подобострастной, не испуганной, а какой-то удивительно теплой, будто она встречала не принца крови, а старого знакомого, которого давно не видела. – Свет Мира.

«Свет Мира». Так называли его жрецы Безымянной Богини – те самые, что обитали в храмах на окраинах городов и редко вмешивались в дела мирские. Так прозвали его в народе после того, как он, еще отроком, остановил распространение Черной Плесени, пожравшей треть урожая в северных провинциях. Тогда, впервые применив свою силу во благо, он прошел по зараженным полям, и там, где ступала его нога, плесень отступала, земля очищалась, а семена давали всходы даже на мертвой, выжженной почве. Руциус не любил это имя. Оно возлагало слишком много надежд. Оно требовало от него того, что он не был уверен, что может дать.

Он принял корзину из ее рук. Пальцы их на миг соприкоснулись, и он почувствовал, как дрожат ее руки – не от холода, от волнения. Внутри, под слоем сухих трав и лепестков, лежали: сумка, прошитая серебряной нитью, вмещавшая в себя пространство размером с добрую рыночную телегу – дар матери, оцененный в целое состояние; нож в простых кожаных ножнах, который при вливании маны превращался в меч – оружие, доставшееся ему от деда, древнего эльфийского владыки; и цветы.

Цветы Высших.

Руциус развернул тонкий, почти прозрачный стебель, прикоснулся губами к нежному бутону – и мир вокруг померк, уступив место иному, сотканному из света и воспоминаний. В голове его зазвучал голос матери – усталый, но все еще полный нерастраченной любви, той особой любви, которая не угасает даже перед лицом вечности:

«Дорогой мой сын. Отец уснул сном богов. Причина неизвестна, но разбудить его невозможно. Другие жены начали смуту. Аталар и ее приспешники пытаются открыть Врата Вечности, чтобы погрузить Далара в вечный сон и объявить его преемником. Я и Иглир делаем все возможное, чтобы задержать их. Будь осторожен. Твоя мать, Салатария».

Руциус сжал цветок в кулаке. Лепестки осыпались сухим пеплом, и ветер унес их прочь, к стенам Вильта, где они затерялись среди пыли и придорожного мусора, смешавшись с прахом веков. В его груди всколыхнулось нечто, похожее на ярость, но более глубокое, более древнее – ярость бессилия перед лицом того, что он не мог исправить ни мечом, ни магией.

– Идем, – сказал он Миларе, и голос его был ровен – той обманчивой ровностью, что предшествует буре. – Ты соберешь травы у ворот. Я помогу тебе.

Девушка поняла без слов. Она опустилась на колени, делая вид, что рассматривает корни вяза, а сама тихо, почти неслышно, прошептала:

– У ворот дежурит троица. Двое ящеролюдов, болотная стража, и огр. Огра зовут Туго, он добряк, если его не злить. Ящеры – хуже. Они работают на Золотую Мать. Проверяют всех, кто входит и выходит.

– Маскировка сработает, – ответил Руциус, поправляя серьги из дриадского дерева. – Но нужно спешить.

У ворот дежурила троица стражников, каких редко встретишь в центральных провинциях: двое ящеролюдов, чья чешуя отливала болотной зеленью – той особой, маслянистой зеленью, что бывает у водорослей, растущих в стоячей воде, – и огр. Огр, которого звали Туго, был местной знаменитостью, силачом и добряком, если не считать его слабости к женщинам-полукровкам, о которой ходили легенды, отчасти смешные, отчасти пугающие. Его туша, облаченная в подогнанную под размеры кожаную броню, возвышалась над толпой, и каждый его шаг заставлял вздрагивать мостовую.

– Милара, милая! – Огр расплылся в широкой, добродушной улыбке, обнажив клыки, желтые от времени и табака, – клыки, которые могли перекусить человеческую руку, но сейчас выглядели почти безобидно. – Кто это с тобой? – Он перевел тяжелый взгляд на Руциуса, и в его маленьких глазках, глубоко посаженных под нависшими надбровными дугами, мелькнула неприкрытая ревность. – Если он надоедает тебе, я могу бросить его в тюрьму. На пару дней. Или недель. – Он хохотнул, довольный собственной шуткой.

– Нет, что ты, Туго! – Девушка рассмеялась, и смех ее был подобен журчанию ручья – чистый, звонкий, успокаивающий. – Мы встретились случайно, у западной стены. Он помог мне собрать травы. – Она обернулась к Руциусу, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность – или на что-то большее, что он не успел разобрать. – Благодарю вас, Тилиан, за помощь.

Туго мгновенно забыл о сопернике. Он подхватил Милару под руку – осторожно, на удивление бережно для такой туши, – и повел к будке стражи, что-то оживленно рассказывая и то и дело поправляя ремень с дубиной, которая висела у него на поясе, готовая в любой миг обрушиться на голову неосторожного.

Ящеролюды приблизились к Руциусу. Их раздвоенные языки то и дело выскальзывали из пастей, пробуя воздух на вкус – этот рефлекс, доставшийся от далеких предков-рептилий, делал их неуловимыми для обычных средств маскировки. Руциус замер, стараясь дышать ровно и не встречаться с ними взглядом. Его маскировка – серьги из дриадского дерева с турмалинами – работала исправно, меняя цвет кожи и волос, скрывая благородные черты, делая его неузнаваемым для обычного глаза. Но ящеры полагались не на зрение. Они чувствовали запахи, биение сердец, колебания магии – и от их внимания нельзя было укрыться полностью.

– Цель приезда? – прошипел один, тот, что повыше, с чешуей, на которой отчетливо проступал рисунок, напоминающий гниющие листья.

– Торговля. – Руциус протянул технокарту, и его рука не дрогнула – ни на миллиметр.

Ящеролюд изучил карту, повертел ее в чешуйчатых пальцах, поднес к глазам, щурясь, затем чиркнул по ней магической отметкой – короткой, сухой вспышкой, оставившей на поверхности документа едва заметный, светящийся след. Вернул владельцу.

– Проходи.

Руциус шагнул под арку ворот. Тень стены накрыла его, и на миг он позволил себе выдохнуть.

Город встретил его тысячей звуков и запахов. Здесь, в Вильте, смешались в причудливом узоре расы и культуры, языки и обычаи, технологии и древняя магия. По мостовым, выложенным серым гранитом, сновали скригны – низкорослые, коренастые создания с мордами, похожими на помесь барсука и ящерицы, чья шерсть лоснилась от постоянного использования масел, защищающих от влаги; волколаки, чьи плащи развевались на ветру, обнажая порой лохматые плечи и оскаленные морды, скрытые глубокими капюшонами; эльфы всех мастей и степеней чистоты крови – от высоких, светлокожих Высших до низкорослых, смуглых лесных, чьи уши были чуть короче, а взгляды – подозрительнее; гномы, чьи бороды были заплетены в затейливые косы, украшенные родовыми бусинами из драгоценных металлов, и чьи голоса, казалось, могли перекрыть шум любой толпы; люди – простые, тяжеловесные, шумные, одетые в добротные, но лишенные изыска одежды; и даже парочка джиннов, парящих над толпой в коконах собственной магии – переливающихся, почти прозрачных сфер, от которых исходил тонкий, едва уловимый звон.