Александра Ушакова – Свет мира : Хроники империи Дарада. (страница 3)

Воздух здесь был плотным, насыщенным ароматами: жареное мясо с пряностями, от которого сводило скулы; свежий хлеб, только что из печи, с хрустящей корочкой; пряности из далеких южных земель – шафран, корица, кардамон, запахи, способные закружить голову; прелая листва, принесенная из ближайшего парка; конский пот и навоз – неизбежные спутники любого города; металл – запах оружия, доспехов, магических артефактов; и еще сотни, тысячи других запахов, которые сливались в единую, неповторимую симфонию, имя которой было – жизнь.

Руциус направился в «Фагру».

Трактир этот держали эльфы, и это было важно. Здесь, под сенью резных балок и высоких окон, пропускающих много света – больше, чем требовалось для обычного освещения, но ровно столько, сколько нужно, чтобы чувствовать себя в безопасности, – даже полукровка мог вздохнуть свободно, не опасаясь косых взглядов и доносов. Стены «Фагры» помнили не одно поколение беглецов, и каждая трещина в штукатурке, каждая царапина на деревянных панелях хранили тайны, которые хозяева уносили с собой в могилу.

Хозяйка, эльфийка в летах, с лицом, изрезанным морщинами, но все еще прекрасным той строгой, отстраненной красотой, что свойственна ее народу, встретила гостя у порога. Ее глаза, некогда, вероятно, голубые, а теперь выцветшие до бледно-серого, смотрели на мир с той усталой мудростью, которая не купается ни за какие деньги.

– Доброе утро, дорогой гость. – Голос ее звучал ровно, без подобострастия, но и без пренебрежения – так разговаривают с равным, даже если этот равный выглядит как оборванный торговец с окраины. – Виверну отведут в стойло. Также рекомендую попробовать наше фирменное шагалово пиво и жареных кадаров. Уверяю, пальчики оближете.

– Благодарю, сударыня. – Руциус опустил на стойку жетон – тот самый, что дала ему Милара, – и в его голосе прозвучала та особая нотка, которую эльфийка не могла не узнать. – Мне нужна комната на одного, с питанием для меня и моей виверны.

– Три золотых Империи.

– Хорошо. – Он отсчитал монеты, стараясь не встречаться взглядом с хозяйкой. – Не подскажете, где найти портал и гильдию купцов?

– Гильдия купцов – на востоке, «Золотой Столб». – Эльфийка приняла плату и спрятала монеты в складках передника, и в этом движении было что-то от птицы, прячущей блестящую безделушку в гнездо. – А телепорт – на северо-востоке, рядом с храмом технобога Жарада.

– Благодарю.

Руциус выбрал столик в углу, откуда открывался обзор на весь зал, и заказал две порции жареных кадаров. Птица оказалась жирной, сочной, приправленной тертыми орехами и кисло-сладким соусом из ягод морики – тех самых ягод, что растут только в предгорьях, на высоте, где воздух уже разрежен, но еще не смертелен. Он ел медленно, смакуя каждый кусок, и старался не обращать внимания на взгляды.

Но взгляды эти были тяжелыми.

Все эльфы и полуэльфы в зале – а их собралось здесь не меньше дюжины – смотрели на него с выражением, которое трудно было описать одним словом. В этом взгляде смешались любопытство и страх, почтение и трепет. Срабатывал инстинкт крови – древний, неистребимый зов, что заставлял Высшее существо возвышаться над окружающими, словно башня над лачугами, заставлял их спины выпрямляться, а голоса – стихать. Даже самые старые, самые опытные из них, те, кто видел войны и революции, не могли противостоять этому зову. Он был в крови, в костях, в самой сути их существа.

Руциус вздохнул и положил руку на стол, стараясь не делать резких движений. Его пальцы, тонкие и длинные, с едва заметными чешуйками на тыльной стороне, лежали неподвижно, но в любой момент могли выпустить когти и превратиться в оружие.

Краем глаза он заметил Милару. Она вошла тихо, почти незаметно, и теперь стояла у стойки, делая вид, что изучает меню – хотя меню в «Фагре» знала наизусть, как и любой другой житель Вильта.

– Добрый день. – Она приблизилась к его столику, и в голосе ее звучала та же осторожность, что и при встрече у стен. – Как вам отдых?

– Благодарю, сносно. – Руциус поднял на нее взгляд, и в его золотых глазах, скрытых пока еще маскировкой, мелькнуло что-то, похожее на признательность. – Есть другие указания от моей матери?

Милара улыбнулась – бегло, почти незаметно – и, делая вид, что поправляет салфетку, сунула ему в ладонь три золотых монеты. Те самые, что он заплатил за комнату.

– Оставь себе, – качнул головой Руциус. – Это плата за верность.

Девушка моргнула, и в ее зеленых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление – и на смущение. Она не привыкла к благодарности. Здесь, в пограничье, где каждый день мог стать последним, верность редко оплачивалась золотом. Чаще – угрозами или обещаниями, которые редко исполнялись.

На этом их встреча закончилась. Милара, не оглядываясь, вышла из трактира, растворившись в толпе, и Руциус остался один, переваривая пищу и мысли.

Комната оказалась мала. Кровать, хоть и широкая, была коротка для его роста, и Руциусу пришлось лечь по диагонали, вытянув ноги на деревянную спинку, которая жалобно скрипнула под его весом. Он наложил на дверь печать защиты и сокрытия – простую, но надежную, как учил отец в раннем детстве, – и провалился в сон. Но не в тот тяжелый, тревожный полусон, что мучил его у городских стен, а в глубокую, бездонную пропасть, где не было ни снов, ни воспоминаний, ни предчувствий – только тишина и покой, которых он был лишен так долго.

Руциус…

Голос пришел из глубины, из тех слоев бытия, где время течет иначе и где души умерших еще не покинули этот мир, цепляясь за нити судеб, что когда-то связывали их с живыми. Голос этот был знаком до боли, до дрожи в коленях, до слез, которые не могли вырваться наружу, скованные тысячью запретов и страхов.

Руциус…

– Отец! – Он метнулся во тьму, но тьма была вязкой, как смола, и не отпускала, обволакивала руки и ноги, сжимала грудь, не давая сделать вдох. – Отец, где ты? Что случилось?

Я заперт… – Голос Дарада доносился словно из-под толщи воды, приглушенный, искаженный, с тем особым, металлическим отзвуком, что бывает у голосов, проходящих сквозь магические барьеры. Меня предали… Не верь никому, кроме матери…

– Кто предал? Отец! Кто?!

…И берегись Золота…

Последние слова утонули в вопле – нет, не вопле, а в чем-то ином, что разрывало самое существо Дарада на части, выворачивало его душу наизнанку, и этот звук, полный боли и тысячелетней ярости, вышвырнул Руциуса из мира духов с такой силой, что он едва не свалился с кровати, вцепившись в край матраса побелевшими пальцами.

Он проснулся в холодном поту. Рубашка прилипла к спине, волосы, мокрые и спутанные, упали на лицо; сердце колотилось где-то в горле, и каждое его биение отдавалось в висках острой, пульсирующей болью. В висках пульсировала боль, острая и назойливая, точно кто-то вбивал в череп раскаленные гвозди – один за другим, без передышки, без жалости.

В окно глядела ночь – беззвездная, безлунная, глухая. Такой ночи не бывает в обычных мирах, но в этом, где магия переплелась с реальностью до неразличимости, небо могло быть любым – и черным, как сажа, и багровым, как кровь, и зеленым, как гнилое болото. Солнце еще не взошло. Тишина за окном была плотной, почти осязаемой, и в этой тишине Руциус слышал только свое дыхание – прерывистое, неровное – и где-то далеко-далеко, на самой границе слышимости, протяжный, тоскливый вой.

Он спустился вниз.

Трактир спал. В главном зале не горело ни единого светильника, лишь угли в камине тлели ровным, уютным багрянцем, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени, которые то сгущались, то распадались, повинуясь невидимому ветру. Тишина здесь была особой – не пустой, не мертвой, а наполненной дыханием спящих, скрипом оседающих балок, шепотом домовых духов, что обитали в каждой щели, в каждом закутке, и вели свои, неведомые людям разговоры.

Руциус подошел к двери, прикоснулся к дереву кончиками пальцев. Древесина была теплой – живой, несмотря на то, что ее срубили и обработали много лет назад. Шепотом, едва слышно, он попросил духов защиты открыть проход – и дверь бесшумно распахнулась, впуская холод предрассветного воздуха, который пахнул сыростью, прелыми листьями и еще чем-то неуловимым, далеким, напоминающим о доме.

В стойле его ждала Гируру. Виверна подняла морду, повела ушами, ловя звуки, и тихо, почти по-щенячьи, пискнула – тем особенным звуком, который она издавала только для него, для человека, которому доверяла больше, чем себе. Руциус погладил ее между надбровных дуг, где чешуя была особенно мягкой и теплой, и тяжело вздохнул. Глаза виверны, огромные, янтарные, с вертикальными зрачками, смотрели на него с тревогой – она чувствовала его состояние, его страх, его неуверенность.

– Начало нового дня, – прошептал он. – Неприятного дня.

Гируру мотнула головой, словно соглашаясь, и снова уткнулась мордой в его ладонь, требуя продолжения ласки.

Глава II

которая повествует о Золотой Матери и ее гордыне, о сне, что длится дольше смерти, и о трех женах Владыки, собравшихся в тронном зале

Утро Аталар, третьей и самой любимой жены Дарада, начиналось с ритуала, который она соблюдала неукоснительно вот уже две тысячи лет – с тех самых пор, как переступила порог Имперского дворца в сиянии своей неземной красоты, и слуги, увидев ее, пали ниц, а сам Дарад, повидавший на своем веку немало прекрасных женщин, замер, пораженный.