Александра Ушакова – Свет мира : Хроники империи Дарада. (страница 1)
Александра Ушакова
Свет мира : Хроники империи Дарада.
Глава I
Свет Мира. Битва за власть.
Хроники Империи Дарада в дни Падения и Возрождения
в которой рассказывается о природе золотых кровей, о тревоге в небесах и о начале пути, что ведет через тлен и пепел к истокам судьбы.
В тот час, когда небеса над Империей приняли цвет запекшейся крови – багровый, тяжелый, будто сама твердь истекла ею за долгие века войн, – а багровое светило нехотя уступило горизонт наступающей ночи, молодой принц драконов мчался над самыми кронами Леса Предков, точно стрела, пущенная из лука самого Ветра. Кроны внизу сливались в сплошной темный ковер, кое-где прорванный серебряными нитями рек и бледными пятнами прогалин; лес дышал – он всегда дышал, этот древний организм, – и в его выдохе чувствовалась тревога, которую Руциус принимал за отзвук собственного сердца.
Он не оборачивался. Ни разу. Чувствовал погоню каждой чешуйкой своего гибкого, напряженного тела – так зверь чует приближение охотников не ушами, но самой кровью, древним инстинктом, что не обманывает никогда. За ним выслали синих ящеров. Их было не менее дюжины – он насчитал по магическим всплескам, по тому, как дрожал воздух за спиной, разрываемый множеством крыльев. Это означало лишь одно: Аталар, Золотая Мать, третья жена его отца и мать его сводного брата Далара, не желала видеть его живым у стен столицы. Его возвращение было подобно ножу, приставленному к горлу ее честолюбивых замыслов, – острому, холодному, неотвратимому.
Виверна, чье имя было Гируру, дышала тяжело и ровно, точно кузнечные меха, раздувающие жар в горниле древнего кузнеца. Ее чешуя, на спине отливающая ночной синью, а на лапах и брюхе – теплым изумрудом, переливалась в свете угасающего дня, словно драгоценный камень, который не могли поделить стихии. Каждый взмах ее крыльев отдавался в теле Руциуса вибрацией, и он чувствовал, как усталость накапливается в мышцах виверны – та же усталость, что жгла его собственные легкие. Склонившись к самой ее шее, он вливал в магический двигатель остатки собственной силы – заклинания Скорости, заклинания Выносливости, шепотом отдавая приказы, которых его верная спутница даже не слышала, но понимала сердцем. Ибо между всадником и виверной существовала связь более глубокая, чем любая магия слов: связь, рожденная годами совместных полетов, опасностей и тех редких минут покоя, когда они делили тепло у костра где-нибудь в горах или на опушке леса.
Он был высок, этот юноша, – почти семь локтей роста, что для полукровки считалось редкостью, почти чудом. Телосложением он пошел в отца: широкие плечи, длинные сильные руки, лебединая стать истинного дракона, в которой сквозила нечеловеческая грация хищника, привыкшего к небу. Но чертами лица, бледностью кожи и серебром волос он принадлежал матери – Салатарии, Владычице Лесов, жемчужине эльфийского народа, чья красота, по слухам, заставляла плакать даже богов. Кожа его отливала не мертвенной белизной, а благородным жемчужным свечением – тем особым светом, что, казалось, исходил изнутри, из самой сути его существа, словно в его жилах текла не кровь, а растопленный лунный свет. На скулах, плечах и вдоль позвоночника тонкая, едва заметная взору непосвященного чешуя – наследие отца, броня, которую драконы носят с рождения, – переливалась в сумерках холодным, стальным блеском.
Глаза его, цвета расплавленного золота, были сейчас сужены в щели – не от ветра, а от той сосредоточенной ярости, что кипела где-то глубоко, в недрах его существа. Он видел не только тропу под крыльями – уходящую вдаль ленту реки, черные пятна скал, клочья тумана, цепляющиеся за вершины деревьев, – но и саму ткань бытия: дрожащие нити ветра, песни умирающих трав, тяжелое дыхание гор вдалеке. Этот дар – видеть суть вещей – достался ему от матери, от ее древнего, умудренного веками рода, и он же делал его уязвимым для боли мира, которая сейчас давила на сознание тяжелым, свинцовым грузом.
– Быстрее, – прошептал он, и это слово утонуло в шуме рассекаемого воздуха, потерялось среди рева ветра и хлопанья кожистых крыльев. – Еще быстрее.
И Гируру, собрав последние силы, рванула вперед, точно сама смерть укусила ее за хвост. На миг перегрузка прижала Руциуса к ее спине, и он почувствовал, как под чешуей вздулись тугие жгуты мышц, как часто-часто забилось второе сердце виверны – то, что включалось лишь в минуты предельного напряжения. В ушах зашумело, и краски мира смешались в единый, размытый поток, в котором не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего – только здесь и сейчас, только бег.
Впереди, на самой границе видимости, где вечерняя мгла еще не пожрала очертания тверди, показался Вильт – первый пограничный город Империи. Белокаменные стены его вздымались из предгорий, опоясанные двойным кольцом укреплений, а сторожевые башни, словно персты великанов, указующие путь заблудшим, пронзали сумеречное небо острыми шпилями, на которых уже зажигались первые магические огни – голубоватые, тревожные, похожие на звезды, сорвавшиеся с небосвода.
Сердце Руциуса на миг пропустило удар. Здесь, за этими стенами, его ждали не только покой и отдых – здесь начинался путь к отцу. Отсюда до столицы оставалось всего два прыжка через телепортационные врата. Два удара сердца. Два вздоха. Два мгновения, отделяющих его от цели, ради которой он пересек полконтинента, рискуя жизнью на каждом шагу.
Погоня, завидев башни, сбавила ход. Силуэты синих ящеров – мелкие, юркие, похожие на ядовитых насекомых, что роятся вокруг падали, – замерли на мгновение, словно наткнувшись на невидимую стену. Они не рискнули пересекать границу города без явного приказа или достаточных полномочий. Город имел свои законы, свою магию, свою защиту, и вторжение в его пределы без санкции могло обернуться для них гибелью. Их фигуры – четыре, нет, пять – замерли на фоне багрового неба, затем, словно повинуясь единому сигналу, растворились в сумерках, точно их и не было, оставив после себя лишь легкое дрожание воздуха и запах озона – следствие недавнего применения магии ускорения.
Но Руциус не обольщался. Это была лишь отсрочка, короткая передышка, которую подарил ему случай и предусмотрительность городских властей. Война за Владычество, начатая смертью отца – той странной, необъяснимой смертью, что больше походила на сон, чем на уход из жизни, – не терпела пауз. Она не признавала ни отдыха, ни передышек, ни жалости. Она дышала в затылок, и дыхание ее было горячим и смрадным, как из пасти древнего дракона, пробудившегося после долгой спячки.
Он опустил виверну у западной стены, в тени древнего вяза, чьи корни уходили глубоко в землю – так глубоко, что, по слухам, достигали подземных вод, питавших весь Лес Предков, – а крона касалась облаков, и в ее сплетении, казалось, жили свои, особые сумерки, не похожие на те, что царили над городом. Здесь, в безмолвии каменных исполинов и шепота листвы, где даже ветер, казалось, замирал из почтения к древности этого места, он выпустил жука-коммуникатора – крохотное создание из серебра и янтаря, чьи усики подрагивали в такт его дыханию. Жук взлетел, покружил над головой, настраиваясь на нужную частоту, и исчез в листве, растворившись в ней, словно капля росы в утреннем тумане.
Ответ пришел не сразу. Руциус уже начал мерзнуть – ночной холод, спускающийся с гор, пробирался под одежду, заставлял мышцы сводить неприятной, тянущей болью, – когда в его сознании прозвучал голос. Звонкий, словно колокольчик, и чистый, как горный ручей, он разорвал тишину, и в этом звуке было что-то от детства, от тех давних дней, когда он еще не знал, что такое предательство и страх.
– Ваше высочество. – В голосе этом слышалась почтительная робость, та особая трепетность, с которой обращаются к существам высшего порядка, стоящим на ступень выше на лестнице мироздания. – Милара приветствует вас. На рассвете я принесу все необходимое. За камнем, что справа от вас, спрятаны доспехи и походная сумма. Ждите.
Руциус не ответил. Он лишь коснулся пальцами виска, разрывая связь, и этот жест дался ему с трудом – пальцы дрожали, будто в лихорадке, хотя он знал, что не болен. Просто усталость, накопленная за дни пути, наконец-то дала о себе знать, напоминая, что даже полукровка, даже носитель золотой крови, может чувствовать границы своих сил. Укутавшись в плащ – тонкое, но теплое полотно, сотканное из шерсти горных яков и пропитанное легкими защитными чарами, – он привалился к теплому боку виверны. Гируру уже спала, свернувшись кольцом, и ее дыхание было мерным и успокаивающим, точно прибой в час отлива. Каждый выдох виверны отдавался в его спине мягкой вибрацией, и этот ритм, древний и надежный, как само время, постепенно убаюкивал тревогу.
Сон пришел быстро. Но не был он ни крепким, ни сладким. Скорее – дремотой зверя, который даже в забытьи продолжает слышать шаги врага, различать запахи опасности, держать ухо востро, готовый в любой миг сорваться с места и ринуться в бой. В этом полусне ему чудились голоса – шепот листьев, шелест чьих-то одежд, далекий, едва уловимый смех Аталар, от которого кровь стыла в жилах. А иногда – голос отца, зовущий, умоляющий, предостерегающий. Но слова тонули в гуле ветра, и Руциус просыпался, весь в холодном поту, чтобы, убедившись, что рядом никого нет, снова закрыть глаза и провалиться в тревожную, полную теней бездну.