Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 33)

— Торговец душами. В Изнанке такие не редкость, к сожалению.

— Он не остановится, — добавил Артель, и его голос был мрачен. — Если он хочет Лунь — он будет искать её. И вас. Он пойдёт до конца.

Валиент опустил голову, и в его голосе послышалась глубокая, почти непереносимая вина.

— Я знаю. Я не хочу подвергать вас опасности. Как только Лунь окрепнет — я уйду. Я исчезну, и вы меня больше не увидите. Я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня.

— Нет, — сказала Стеша твёрдо, и её голос прозвучал как приказ.

Все посмотрели на неё с удивлением.

— Ты останешься, — продолжила она, глядя прямо в глаза Валиенту. — Ты ранен. Лунь ранена. И ты пришёл к нам за помощью. Мы тебе поможем. Мы не бросаем тех, кто к нам приходит.

— Но он...

— Пусть приходит, — Стеша поднялась и посмотрела в окно, за которым начиналась ночная чаща. — Я не боюсь торговцев душами. И если кто-то посмеет тронуть тех, кто в этом доме — я покажу ему, что такое светлая магия в гневе.

— Стеша... — начал Бонифаций, но в его голосе звучала не тревога — гордость.

— Я приняла решение, — отрезала она, оборачиваясь, и в её глазах горел тёплый, золотой огонь. — Валиент и Лунь остаются. Мы их защитим. Все вместе.

Валиент смотрел на неё с изумлением, смешанным с благодарностью.

— Ты... ты правда готова рискнуть собой ради нас?

— Ты рисковал собой ради Лунь, — ответила Стеша. — Почему я не могу рискнуть ради вас? Разве это не справедливо?

В комнате повисла глубокая, трогательная тишина.

Потом Лунь, проснувшись от громких голосов, подняла голову и тихо, благодарно лизнула руку Стеши.

— Спасибо, — прошептал Валиент, и его голос дрогнул от переполнявших его чувств. — Я не забуду этого. Никогда.

— Не за что, — ответила Стеша, поглаживая тёплую шерсть лисицы. — Ты теперь часть нашего дома. А мы своих не сдаём.

Бонифаций, сидящий на полу, лениво потянулся и зевнул, прикрыв глаза.

— Стеша, — сказал он уже почти сонным голосом, — ты не перестаёшь меня удивлять. В тебе больше света, чем ты думаешь.

За окном занимался рассвет. Фиолетовая луна уступала место бледно-золотому небу, которое обещало новый день.

Дом Веданы снова стал чуточку больше, чуточку теплее и чуточку сильнее.

Лес Амиша. Опушка, где деревья расступались, открывая взгляду голую, выжженную землю.

Ночь стояла тёмная, безлунная — фиолетовая луна спряталась за тяжёлыми, свинцовыми тучами, и только редкие, бледные звёзды пробивались сквозь их рваные края. Ветер стих, словно лес затаил дыхание в ожидании чего-то недоброго и неизбежного.

На краю леса, там, где тропа обрывалась, уступая дорогу голой, вытоптанной земле, стояла процессия. Чёрная карета с серебряной отделкой, запряжённая двумя вороными конями с глазами, горящими красным, демоническим огнём. Вокруг — десяток волков. Их шерсть стояла дыбом, уши были прижаты к черепам, а в глазах плескался не звериный страх — магический, тот, что вложили в них насильно, сломав их волю.

Волки замялись у кромки леса. Они не хотели идти в лес. Они чувствовали, что там — смерть.

Лес Амиша был живым. Он чувствовал чужаков. И давал это понять — тихим, но неумолимым способом. Ветки нависали ниже обычного, корни выступали из земли, преграждая путь, а в воздухе витал запах древней, нерушимой силы, от которого у волков поджимались хвосты и опускались головы.

— Твари! — Стигмар щёлкал плетью, и она со свистом рассекала холодный воздух. Его багровое от гнева и бессилия лицо исказилось гримасой ярости. — Найти их! Я сказал — найти!

Плеть обвилась вокруг шеи одного из волков, и тот жалобно заскулил, но не сделал ни шагу вперёд.

— Они боятся, — раздался голос из кареты. С придыханием, с ленцой, но с явным, капризным недовольством. — Твои псы боятся, Стигмар. А я плачу тебе драконьим золотом за результат, а не за трусость.

Из кареты, придерживаясь за дверцу, вылез Кирх Дальтир. Короткое, непропорциональное тело, толстый торс, картошкой нос и редкие, почти прозрачные белесые волосы, которые жидкими прядями падали на лоб. Он был одет в дорогой, но безвкусный камзол — тяжёлый бархат, золотая вышивка, слишком много колец на коротких, пухлых пальцах. Глаза — зелёные, как у всех Дальтиров, но в них не было той хищной, драконьей красоты, только жадность и мелочность.

Кирх приблизился к Стигмару, и его лицо скривилось в недовольной, почти детской гримасе.

— Хочу лису! — он топнул ногой, как капризный ребёнок, которому отказали в игрушке. — Белую, пушистую, с мягкой шерстью. Она будет сидеть у меня на коленях, пока я пью вино. А этот наёмник... — он сжал кулак, и его лицо исказилось злобой, — он посмел мне отказать! Мне! Дальтиру! Он пожалеет об этом дне.

Стигмар улыбнулся. Улыбка его была отвратительной — гнилые зубы, редкие, жёлтые, и дёсны, которые казались почти чёрными в свете факелов.

— Будет исполнено, господин, — прошипел он, склоняясь в почтительном поклоне. — Волки войдут в лес. Мы найдём их. И лиса будет ваша. Я принесу её вам на блюде.

Он повернулся к рыцарям, стоявшим по обе стороны кареты. Двое в чёрных доспехах — без гербов, без опознавательных знаков, но с пустыми глазницами шлемов, в которых теплился зелёный, неестественный огонь.

— Вы, — Стигмар ткнул в них плетью, и его голос стал жёстким. — Идёте в лес. Найдёте их. Приведёте ко мне. Живыми. Всех. Никто не должен уйти.

Рыцари молча кивнули. Это были Дальтиры. Побочная ветвь Симар, но достаточно сильная, чтобы внушать страх. Их магия была грубой, но эффективной — контроль, подавление, тёмные печати, от которых не защищала даже светлая магия.

— Началась охота, — тихо сказал Стигмар, и плеть снова свистнула в воздухе, подгоняя волков.

Волки, подчиняясь приказу, медленно, с неохотой, начали втягиваться в лес, оставляя за собой следы страха.

А карета осталась стоять на опушке. Кирх забрался обратно в тёплое нутро, бросил жадный взгляд на тёмные кроны, и зелёные его глаза сверкнули алчностью.

— Лиса будет моя, — прошептал он в темноту. — И пусть этот лес попробует меня остановить.

Бонифаций сидел на крыльце, неподвижный, как каменное изваяние. Чёрный кот с янтарными глазами был насторожен, его хвост медленно, ритмично бил по деревянным доскам — единственное движение, выдававшее напряжение.

Его уши были на страже.

Они ловили каждый звук леса: шелест листьев, шорох мелких зверьков, далёкий крик ночной птицы, треск сучьев. И — сквозь этот привычный, мирный шум — что-то чужое. Тяжёлые, грузные шаги. Лязг металла о металл. И запах. Резкий, металлический, с примесью гнили и животного страха.

— Чуешь? — спросил Ласет, выползая из-за двери. Чёрный змей свернулся кольцами рядом с котом, его голова была поднята, язык пробовал воздух, ловя каждую молекулу опасности.

— Чую, — ответил Бонифаций, не оборачиваясь. — Волки. И не только.

— Дальтиры? — Ласет вытянулся, настороженно глядя в темноту, его глаза сверкнули.

— Дальтиры, — кивнул Бонифаций. — И ещё кое-кто. Кто-то, кто щёлкает плетью и думает, что лес ему подчинится.

— Артель должен знать, — прошипел Ласет, и в его голосе послышалась тревога. — Если Дальтиры здесь...

— Артель не должен знать, — перебил Бонифаций, и голос его был твёрд, как сталь. — Пока не время. Он не готов. Он ещё не знает, что его собственный род охотится на тех, кто в этом доме. Это раздавит его.

— Но Стеша...

— Стеша справится, — Бонифаций прищурился, и в его янтарных глазах мелькнул холодный, древний свет, который не мог принадлежать обычному коту. — Она сильнее, чем думает. А пока... мы будем сторожить. Мы — её щит.

Ласет молчал, вглядываясь в темноту, которая сгущалась с каждой минутой. Потом спросил, и в его голосе послышался вопрос, на который он боялся узнать ответ:

— Ты знаешь, кто за этим стоит?

Бонифаций фыркнул, и в этом звуке было презрение.

— Догадываюсь. Тот дворянин, который хотел купить Лунь. Стигмар — его пёс. Но главный — не он. Тот, кто за ним стоит, сидит в карете и считает себя хозяином судеб.

— Дальтир, — выдохнул Ласет, и в его голосе прозвучала вся тяжесть этого имени.

— Дальтир, — подтвердил Бонифаций. — И это большая проблема. Потому что Дальтиры, как и Симары, не умеют проигрывать. Они будут идти до конца, даже если это будет стоить им всего.

Он поднялся на лапы, стряхнул с шерсти капли холодной росы.

— Готовься, Ласет. Сегодня будет шумно. Очень шумно.

Ласет молча кивнул и скользнул обратно в дом, готовый к бою.

А Бонифаций остался на крыльце, глядя в тёмную, враждебную чащу леса. Его уши снова насторожились, ловя каждый звук, а когти — неслышно, но неумолимо — впились в деревянные доски, оставляя глубокие борозды.

Где-то там, в глубине, начиналась охота.

Но этот лес не был местом для охоты. Этот лес помнил старую, древнюю магию. И он не отдавал своих просто так.