Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 31)

Стеша и Артель сидели у огня, перебирая сухие травы и записывая в свитки новые рецепты, которые узнали за день. День был долгим и тяжёлым, но сон не шёл — слишком много мыслей, страхов и надежд крутилось в голове.

И тут — шум.

Сначала глухой топот по траве, потом тяжёлое, прерывистое дыхание, скрип двери. Бонифаций ворвался в дом без стука — чёрной молнией, сбивая с полок банки и сушёные пучки трав, которые разлетелись в разные стороны.

— Принимайте гостей! — рявкнул он, и голос его звучал не шутливо, а тревожно и резко, как боевой клич.

Стеша вскочила, сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки.

Бонифаций осторожно, почти бережно, лёг на пол, чтобы с него можно было снять раненого. Только тогда Стеша разглядела, кто был у него на спине.

Молодой человек. Красивый, с каштановыми волосами, разметавшимися по плечам, и бледной, почти прозрачной кожей, на которой проступали синие вены. Одежда — из мягкой телячьей кожи, дорогая, но вся изодранная и пропитанная кровью. Раны зияли на его груди и плечах — глубокие, рубящие, от ударов меча. Кто-то бился с ним не на жизнь, а на смерть, и бился жестоко.

— Осторожно, — выдохнул Бонифаций, помогая Стеше и Артелю переложить парня на лавку. — Раны тяжёлые. Потерял много крови. Мы едва успели.

Но даже сквозь боль, даже в беспамятстве, молодой человек не выпускал из рук что-то белое и пушистое.

Ласет, скользнувший следом за котом, аккуратно, почти нежно, положил на пол рядом с хозяином небольшого белого лиса. Шёрстка зверя была испачкана кровью, одна лапа вывернута наизнанку — страшный, открытый перелом, — и лис тихо, жалобно поскуливал, не в силах даже пошевелиться.

Стеша ахнула и кинулась к лисичке, забыв обо всём на свете.

— Боня, что случилось? — спросила она, опускаясь на колени перед ранеными. — Кто они? Откуда они?

— Не знаю, — Бонифаций тяжело дышал, его чёрные бока ходили ходуном. — Мы нашли их на границе леса. У старого дуба, у того, что помнит ещё рождение мира. Двое израненных, рядом — следы волчьей стаи. Не обычной. Магической. Чую запах проклятия на ранах. Древнего, чужого.

— Проклятие? — переспросил Артель, уже стоя на коленях рядом с парнем. Он провёл рукой над его грудью, и в воздухе заплясали чёрные, пульсирующие искры. — Есть. Тёмное, злое, липкое. Кто-то специально хотел не убить, а измучить. Оставить живым, но сломленным, чтобы он страдал.

— Ласет, — позвал Бонифаций змея, — как ты нашёл их?

Ласет поднял голову, в его изумрудных глазах светилась усталость и тревога.

— Я почуял запах белого лиса, — сказал он. — Редкий зверь, почти мифический. А когда подошёл ближе — увидел парня. Он бился с волками. Один против десятка. И не сдавался. Сражался как бешеный, пока не упал.

— Он защищал лиса, — тихо сказала Стеша, уже осматривая лапу зверя. — Видимо, это его фамильяр. Или друг. Он прикрывал его собой, не давал волкам добраться до него.

Молодой человек застонал, не открывая глаз. Его рука конвульсивно сжалась на шерсти лиса, даже в беспамятстве не желая отпускать единственное родное существо.

— Надо их лечить, — сказала Стеша, мгновенно собравшись и переходя в режим целителя. — Баре, Ларе... Где они?

— Я здесь, — голос Баре раздался из дверей. Он уже был в фартуке, с полным набором трав и склянок в руках. — Ларе разбудила меня. Говорит, чует беду на границе леса.

— Хорошо, — Стеша повернулась к нему, и в голосе её не было сомнений. — Бери парня. Артель снимет проклятие с ран. Я займусь лисом. Он почти при смерти.

— Ты уверена? — спросил Артель, глядя на неё с тревогой, но в его глазах было уважение. — Лис в тяжёлом состоянии.

— Уверена, — ответила Стеша, уже прикасаясь к переломанной лапе зверя. — Я чувствую его боль. Я справлюсь. Я должна.

Баре кивнул и быстро принялся за дело. Он аккуратно разрезал кожаную куртку молодого человека, открывая глубокие, страшные раны. Артель сосредоточился, направляя тёмную магию — не разрушающую, а очищающую, которая вытягивала проклятие, как грязь из раны.

— Ласет, рядом с ними, — Бонифаций встал и отряхнулся, стряхивая кровь с шерсти. — Ты поможешь, если что.

Ласет молча свернулся у ног парня, готовый защитить и напасть, если понадобится. Его глаза неотрывно следили за дверью.

А Стеша уже работала с лисом.

Маленькое белое тельце дрожало под её руками, в глазах зверя стояла боль и первобытный страх. Но он не рычал. Он словно чувствовал — эта девушка не причинит вреда, она пришла помочь.

— Тише, тише, — шептала Стеша, прикасаясь к переломанной лапе. — Сейчас будет немного больно, потом отпустит. Ты храбрый. Ты выживешь. Я обещаю.

Она закрыла глаза и направила поток золотого света. Не привычного, тёплого — почти обжигающего от сострадания и напряжения. Она чувствовала каждую треснувшую кость, каждый разорванный сухожилие. Её тело напряглось, на лбу выступила испарина, но она не остановилась.

Кость встала на место с тихим хрустом. Мышцы срастались, соединяясь вновь. Лапа медленно принимала правильное, здоровое положение.

Лис заскулил, потом затих. И, наконец, его дыхание стало ровнее, глубже.

— Всё, — выдохнула Стеша, открывая глаза. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени. — Перелом зарос. Но он потерял много крови. Ему нужен отдых. И мясо. И чистая вода.

— Сделаем, — раздался голос Ларе. Она стояла в дверях с кувшином и чистыми тряпками в руках. — Я уже всё приготовила.

Стеша перевела взгляд на парня.

Баре и Артель закончили с ним почти одновременно. Раны были обработаны, проклятие снято — тонкая, почти прозрачная чёрная плёнка, которую Артель вытянул из ран, медленно растворилась в воздухе с тихим шипением, оставляя после себя запах горелой серы. Молодой человек дышал ровнее, но всё ещё не приходил в себя.

— Кто же ты такой? — прошептала Стеша, глядя на его бледное лицо, покрытое потом и грязью.

Бонифаций, уставший, но довольный, лёг у камина и прикрыл глаза, сворачиваясь в клубок.

— Утром узнаем, — сказал он устало, но в его голосе слышалась надежда. — Сейчас главное — они живы. А всё остальное — потом. Утро вечера мудренее.

В лечебной зажгли новые свечи, положили рядом с лисом кусочек мяса и миску с водой. Артель с трудом поднялся на ноги и подошёл к Стеше, кладя руку ей на плечо.

— Ты как? — спросил он тихо, с беспокойством. — Сильно устала? Ты бледная.

— Устала, — призналась она, чувствуя, как дрожат колени. — Но я рада, что мы смогли помочь. Мы справились.

Артель кивнул и вдруг положил руку ей на плечо — легонько, почти невесомо, как прикосновение ветра.

— Ты сегодня спасла жизнь, Стеша. Двум жизням. Ты — настоящий целитель.

Она подняла на него глаза и улыбнулась сквозь усталость.

— Мы спасём ещё. Если нужно — всех. Каждого, кто придёт к нам за помощью.

За окном занимался рассвет. Фиолетовая луна почти скрылась за горизонтом, уступая место бледно-золотому, долгожданному утру.

А в доме Веданы, укрытые тёплыми пледами, спали двое незнакомцев — и их сон был мирнымвпервые за долгое время.

Валиент чувствовал это сквозь пелену боли и забытья — чьи-то руки касались его ран, аккуратно, но уверенно, без колебаний. Запах трав — полыни, одуванчика, чего-то горького и терпкого — заполнял его лёгкие, смешиваясь с теплом камина и влажным, прохладным воздухом ночного леса, который просачивался сквозь щели.

Валиент не привык, чтобы кто-то о нём заботился.

Он привык сам. Привык закрывать собой других, привык пробиваться сквозь боль, сжимая зубы, привык не жаловаться и не ждать помощи. С детства — один. С детства — в бою, на границе жизни и смерти.

Рядом должно быть тепло. Белое, пушистое, родное. Лунь. Его белая лисица. Она всегда была рядом, утыкалась носом в его плечо, дышала тихо и ровно, согревая его своим теплом.

Но сейчас её не было рядом.

Пространство рядом с ним пустовало, и эта пустота была страшнее любой, самой глубокой раны.

— Спи, — раздался женский голос. Мягкий, тёплый, но с ноткой строгости и заботы. — Не волнуйся. Вы в безопасности. Никто вас не тронет.

Он попытался приоткрыть глаза. Веки казались тяжёлыми, словно их придавили камнями. Сквозь узкую щель он увидел свет свечей, чей-то силуэт — девушка с каштановыми волосами, собранными в небрежный, но аккуратный пучок, и голубые глаза, в которых светилась усталость и глубокая, искренняя забота.

Потом — мужская рука. Уверенная, с тёмными, пульсирующими искрами на кончиках пальцев. И голос — спокойный, но предупредительный, как у опытного бойца:

— Будет больно. Не дёргайся. Я снимаю проклятие.

Валиент сжал зубы до скрежета. Тёмная магия коснулась его груди, и он почувствовал, как что-то вязкое, чужое, живое, начинает отрываться от его ран — как корка, как клеймо, которое вжигали в кожу. Боль вспыхнула с новой силой, но он не закричал. Только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и задышал глубже, стараясь не потерять сознание.

— Хорошо, — сказал тот же мужской голос, и в нём послышалось одобрение. — Почти готово. Ты сильный. Молодец, что не сдался.

— Где... — прохрипел Валиент, с трудом разжимая пересохшие, потрескавшиеся губы. — Где Лунь? Где моя лисица?

Тишина. На секунду ему показалось, что они не ответят, что они не знают. Потом женский голос — тот же, что успокаивал его, — произнесла мягко, почти шёпотом:

— Она рядом. Спит. Мы вылечили её лапу. Она будет в порядке. Перелом сросся.