Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 29)

Она улыбнулась, отрезала ещё кусочек ларкиса и повторила за Ларе: вилка в правой руке, нож — в левой. Артель, сидящий напротив, поймал её улыбку и чуть заметно улыбнулся в ответ. Впервые за долгое время в его взгляде не было тени.

За окном сиреневая луна поднималась всё выше, заливая комнату мягким, загадочным светом. Звёзды зажигались одна за другой, как глаза древних духов. А дом пах хлебом, специями и чем-то очень родным, почти забытым.

— Учитесь, учитесь, — повторил Бонифаций уже почти беззвучно, допивая свой напиток и закрывая глаза.

И в его голосе слышалась не просто шутка. Был покой.

После интересных, но долгих уроков мягкие кровати затянули их в сон — глубокий, без сновидений, как будто сама Изнанка укрыла их одеялом из бархатной тишины и древней магии.

Стеша открыла глаза — и поняла, что что-то изменилось. Сначала она услышала треск дерева — тягучий, живой, словно дом рос и перестраивался прямо сейчас, подчиняясь чьей-то воле. Потом — голоса, звон посуды, топот множества ног.

Она села на кровати и огляделась.

Дом расширился. Там, где вчера была стена с вышитым пледом, изображающим древо жизни, теперь красовался новый проём, ведущий в просторную комнату. В ней стоял большой камин, сложенный из тёплого, дышащего камня, уже весело потрескивающий огнём. Полки ломились от пучков сушёных трав, банок с мазями и склянок с разноцветными, переливающимися жидкостями. А в центре — огромный чан из тёмного металла, из которого поднимался густой пар, пахнущий мятой, можжевельником и чем-то терпким, горьковатым.

— Подъём! — раздался звонкий, как колокольчик, голос Ларе.

Она стояла посреди комнаты, уперев руки в бока, с таким видом, будто лично разбудила каждого из них пинком, и была готова к новому дню.

— Стеша, тебя уже ждут пациенты, — она кивнула в сторону новой комнаты, где уже слышались голоса. — А тебя, Артель, ждёт работа. Настоящая, не учебная.

Стеша с усилием села на кровати, сбрасывая остатки сна. Рядом с ней, вытянувшись во всю длину и заняв половину постели, спал Бонифаций. Чёрный кот раскинул лапы в разные стороны, хвост его свисал с края кровати, и он издавал тихое, довольное мурчание, совершенно не реагируя на общий подъём.

— Хорошо-хорошо, — Стеша потёрла глаза, прогоняя остатки сна. — Стоп... — она замерла, нахмурившись. — Какие пациенты? У меня нет опыта!

Её взгляд был полон недоумения. Она помотала головой, проверяя, не снится ли ей это всё. Но комната с камином, чаном и травами никуда не исчезала — она была реальной, тёплой и пахла лекарствами.

Артель, спавший на соседней кровати у окна, тоже приподнялся на локте. Его тёмные волосы были взлохмачены, глаза — сонные, но уже цепкие и внимательные.

— Работа? — переспросил он, садясь на кровати и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Что за работа? И с кем?

Ларе прищурилась, и её глаза хитро блеснули.

— Стеша, — она повернулась к девушке, — твой дар — это твоя сила. А ты у нас, как и твоя прародительница Ведана, — целитель-эмпат. Ты чувствуешь боль других, как свою. Ты можешь её забирать. Лечить. Успокаивать. Сегодня ты будешь учиться делать это осознанно, не выгорая.

Потом Ларе перевела взгляд на Артеля.

— А ты, наследник рода всадников драконов, обладаешь силой не только сражаться. Ты умеешь снимать проклятия и накладывать их. Это твой долг. И твой дар, который ты должен принять и использовать.

Бонифаций, услышав слово «работа», приоткрыл один глаз, потом второй, устало зевнул, продемонстрировав все свои острые зубы, и снова свернулся клубком, зарываясь носом в подушку. Его хвост мелко дёрнулся, будто говорил: «Я умываю лапы. Это всё не ко мне».

Стеша наклонилась и погладила его по голове, чувствуя, как шерсть струится под пальцами.

— Работа так работа, — сказала она мягко, и в голосе её прозвучала решимость, которой она не ожидала от себя самой.

Завтрак был быстрым — хлеб с сыром, тот же пряный напиток, что и накануне, и несколько ломтиков ларкиса. Стеша жевала механически, прислушиваясь к себе — к странному волнению, которое разливалось в груди, и к тихому, но настойчивому голосу интуиции, который шептал: «Ты справишься».

Наконец она поднялась, оправила одежду — Ларе предусмотрительно оставила на спинке стула простой, но удобный фартук из плотной, пахнущей травами ткани — и шагнула в новую комнату.

И замерла на пороге, поражённая увиденным.

Внутри было просторно и светло. Деревянные лавки, выстроенные вдоль стен, были заняты самыми разными существами. Фавны с козлиными ногами и усталыми, глубокими глазами сидели, перебирая копытцами и тихо переговариваясь друг с другом. Сатиры — с острыми ушами и лёгкой, едва заметной дымкой магии вокруг них — перешёптывались, косясь на вошедшую. Феи — крошечные, с крыльями, похожими на лепестки утренней росы, — сидели на мягких подушках и тихо звенели, как колокольчики, создавая мелодию, которую можно было только чувствовать.

А в углу стояла большая бочка. С тёплой, парящей водой.

Из неё выглядывала русалка. Длинные зелёные волосы, переплетённые с водорослями, свешивались через край, бледное, почти прозрачное лицо было испуганным, а её плавники слабо, но настойчиво шевелились в воде, словно ища опору.

На полках вдоль стен — тысячи банок, склянок, связок трав. В чане с горячей водой уже что-то булькало, распространяя аромат хвои, полыни и ещё каких-то незнакомых, но успокаивающих растений. Повсюду валялись книги — раскрытые, заложенные, с закладками из засушенных листьев и лент.

В центре всего этого, в таком же фартуке, стоял Баре. Он сосредоточенно обрабатывал лапу огромного ежа — размером с небольшую собаку, с иголками, отливающими серебром в свете свечей. Ёж тихо пофыркивал, но терпел, понимая, что ему помогают.

— Стеша, — Баре поднял голову и кивнул в сторону одного из углов, где на низкой скамье сидел леший. — Проведите осмотр, пожалуйста, вон тому лешему. Он жалуется на головную боль, которая длится уже три дня.

Стеша перевела взгляд.

В углу сидел леший. Маленькое существо, похожее на корявый пенёк, поросший мхом. Глаза — два тёмных, как ночь, уголька, руки — с четырьмя пальцами, покрытые корой и лишайником. Он выглядел очень старым и очень несчастным.

— Хорошо, — выдохнула Стеша, подходя ближе и стараясь не выдать своего волнения.

Она опустилась на корточки перед лешим, стараясь улыбнуться как можно мягче и ободряюще.

— Здравствуйте...

— Деточка, — заскрипел леший, и голос его был похож на треск старого, сухого дерева, на которое наступили, — голова болит. Совсем. Уже третий день, и ни одна трава не помогает. Внутри — как будто трещина, которая всё время пульсирует.

Стеша протянула руку и осторожно взяла его за корявую, холодную ладонь. Она закрыла глаза, стараясь сосредоточиться, как учил её Бонифаций, и отпустить все посторонние мысли.

И почувствовала.

Боль. Тупая, ноющая, пульсирующая где-то глубоко внутри его головы, словно застрявший камень. Стеша направила поток энергии — тёплый, золотистый, как утреннее солнце, — и словно подсветила больное место изнутри.

На макушке лешего, под мхом, проявилась тонкая, но глубокая трещина. Она тянулась через всю голову, почти до самого основания, и края её были воспалены.

— Баре, — Стеша обернулась, стараясь сохранить спокойствие, но в голосе её слышалась тревога, — тут трещина. Глубокая. Я вижу её так же ясно, как свою руку.

Баре, закончив с ежом, подошёл ближе, прищурился, разглядывая невидимое для обычного глаза.

— Возьми одуванчик, кору дуба и пять голубых кристаллов, — сказал он быстро и чётко, как настоящий учитель. — В ступе разотри до однородной пасты и намажь на трещину. Тонким слоем, не больше. Потом сверху — приложи лист свежего подорожника и завяжи повязкой из крапивной нити, не туго.

Стеша кивнула, быстро нашла на полках нужные ингредиенты, растолкла их в каменной ступе, чувствуя, как аромат трав заполняет комнату, — и работа пошла.

День пролетел незаметно, как один долгий вдох.

Стеша переходила от одного пациента к другому: фавн с вывихнутым копытом, которое распухло и почернело; сатир с ожогом от магического всполоха, оставившего на коже болезненные пузыри; русалка, у которой начали сохнуть чешуйки — ей понадобилась не мазь, а просто капля живой воды из лесного родника, которую Стеша принесла своими руками. И она чувствовала каждую боль, каждое беспокойство, каждую слезу, как свою собственную.

Но к концу дня она научилась отстраняться — сохранять тонкую, почти невидимую дистанцию, чтобы не перегореть и не потерять себя в чужой боли. Она поняла, что быть целителем — это не просто лечить, но и защищать себя.

— Ты хорошо справляешься, — тихо сказал Баре, когда она заканчивала с последним пациентом — старым фавном, который пришёл с болью в ноге. — Ведана была бы горда. Ты идешь по её стопам, и ты справляешься лучше, чем она в первый день.

Стеша улыбнулась, вытирая руки о фартук. Она была уставшей, до дрожи в коленях, но в груди разливалось тёплое, глубокое чувство — будто она делала что-то правильное, что-то важное для этого мира.

Артель же весь день провёл снаружи, на свежем воздухе.

Он снимал проклятия под наставничеством Ларе — сначала с кустов, которые почему-то начали петь по ночам (это оказалось забавное, но безобидное заклятие, наложенное местным шутником), потом с пня, на который кто-то злой наложил печать забвения, так что никто не мог вспомнить, что здесь когда-то росло. А под конец — с самой Ларе, когда она решила показать ему «настоящую работу» и добровольно позволила себя проклясть, чтобы он мог отработать снятие на живом человеке.