Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 28)

Ларе улыбнулась ему с одобрением.

— Верно, молодой наследник. Лилье не прощает опозданий. Лучше запомните это. Она считает, что время — это единственная валюта, которую нельзя вернуть.

Баре взял последний мел — чёрный, как ночное небо без единой звезды, как глубочайшая бездна. Комнату словно окутала тень, и на мгновение свет свечей померк, уступая месту тяжелой, бархатной тьме.

— И четвёртый дракон — Симар, — произнёс он медленно, почти торжественно, как произносят имя божества. — Дракон-партнёр. Или друг. Она не любит одиночество, потому что знает его слишком хорошо.

Буквы на доске засветились таким глубоким, бархатным, почти живым чёрным светом, что казалось — они впитывают в себя всё вокруг, вплоть до света свечей.

— Её стихия — тьма. От доброго начала до самой смерти, от рождения до угасания, — Баре посмотрел на Стешу и Артеля по очереди. — Её сила не в разрушении, как многие ошибочно думают. Её сила в глубине. В тех местах, куда не проникает свет. В воспоминаниях, которые мы прячем от самих себя. В тайнах, которые не решаемся рассказать даже наедине с собой.

В комнате повисла густая, почти осязаемая тишина. Даже Бонифаций приподнял голову, перестав притворяться спящим, и внимательно слушал, его янтарные глаза отражали чёрный свет букв.

— Симар не переносит одиночества, — тихо сказала Ларе, и её голос дрогнул, став похожим на шёпот. — Она всегда искала кого-то, кто будет рядом. С кем можно делить тьму, чтобы она не была пустой и холодной.

— Она любит любить, — добавил Баре, и его голос дрогнул. — Это её главное желание. И её главная боль. Потому что те, кому она доверяла, не раз её предавали. Её доверие разбивали, как хрусталь.

Стеша почувствовала, как у неё защипало в глазах. Она не знала этого дракона. Никогда не видела его даже во сне. Но её сердце — странно, необъяснимо, почти болезненно — отозвалось на эти слова глубокой, пронзительной тоской.

— Поэтому она спит, — закончил Баре. — Спит уже больше тысячи лет, запертая в своём собственном сне, в своей собственной тьме. И ждёт. Того, кто придёт к ней не за силой. Не за властью. Не за тайнами. А просто — чтобы быть рядом. Просто так. Без условий и без сделок.

Тишина повисла в комнате, густая и тягучая, как самый старый мёд.

Первым её нарушил Бонифаций.

— Ну что, — кот зевнул, демонстрируя все свои острые, как бритвы, зубы, и потянулся с таким видом, будто его совершенно не тронула драматичность момента. — Записали? Запомнили? Теперь можно и к практике перейти?

Стеша опустила глаза на свиток. Рука сама собой вывела последние слова, и чернила засветились мягким светом, словно подтверждая их важность:

«Симар. Любит любить. Не переносит одиночество. Спит. Ждёт».

Она посмотрела на Артеля. Тот тоже смотрел на неё, и в его зелёных глазах, глубоких и уставших, отражался тот же вопрос, который мучил её:

«Мы сможем её разбудить? Сможем ли мы стать тем, кто нужен?»

Баре и Ларе переглянулись, и Ларе легонько коснулась плеча Стеши.

— Отдыхайте пока. Завтра — продолжим. Завтра будут ритуалы.

За окном фиолетовая луна окончательно скрылась за горизонтом, уступая место бледно-золотому рассвету Изнанки. Время вокруг домика искажалось причудливо и непредсказуемо, как река, которая течёт то вперёд, то назад.

Если для Стеши и Артеля прошёл целый день — полный уроков, записей, новых знаний и открытий, — то для всех остальных в доме пролетел всего час, как один короткий вздох. Бонифаций уверял, что это свойство Изнанки, и привыкать к нему нужно как к неизбежности, вроде дождя или смены сезонов.

— Главное, — философски заметил кот, когда Стеша попыталась возмутиться такой несправедливости, — не пытаться его понять. Просто принимать. Как принимаешь, что солнце встаёт на востоке, даже если карта перевёрнута.

Сейчас наступил вечер. За окнами сгущались сиреневые сумерки, воздух наполнился запахом влажной земли и ночных цветов, а в доме зажглись свечи, разгоняя тёплым, живым светом углы, где прятались тени.

Ларе появилась с большой, плетёной корзиной, которую едва удерживала в руках. Она поставила её на стол с торжественным видом, и из корзины донёсся умопомрачительный аромат, смесь дыма, трав и чего-то сладкого.

Первым на стол появился хлеб — тёмный, почти чёрный, с золотистой хрустящей корочкой, усыпанной мелкими сухими лепестками полевых цветов. Он пах дрожжами, полевыми травами и чем-то неуловимо сладким, что щекотало ноздри. Следом — сыр, плотный, кремовый, с голубоватыми прожилками, нарезанный тонкими, почти прозрачными ломтями, которые таяли на языке.

— А это, — Ларе с гордостью извлекла из корзины двух жареных птиц, — наше местное деликатес. Птицы с четырьмя ножками, которых в вашем мире не водится.

Птицы были странными — с четырьмя ножками, равномерно зажаренными до золотистой корочки, и источали такой аромат смеси трав и дыма, что у Стеши потекли слюнки. Первая птица отправилась на большое блюдо в центр стола, а вторую Ларе ловко разделила на две части и поставила перед Бонифацием и Ласетом.

— Нам с Баре хватит одной, — пояснила она, улыбаясь. — А вы двое, — она посмотрела на Бонифация и змея, — заслужили отдельное угощение. За хорошее поведение.

Бонифаций, сидевший на своём стуле с королевским видом, одобрительно качнул головой, и его усы дрогнули от удовольствия.

— Достойное решение, Ларе. Ты понимаешь, как ублажить великого духа.

Ласет, свернувшийся у камина, приподнял голову, и его изумрудные глаза сверкнули в свете свечей.

— Я согласен, — прошипел он с едва заметной ноткой удовольствия. — Это лучшая награда после долгого дня.

Стеша тем временем рассматривала странные фрукты, лежащие в отдельной миске. Они были похожи на апельсины — та же форма, та же шершавая корка, — но цвета яркого, почти пурпурного, вишнёвого. От них исходил тонкий, незнакомый аромат, смесь цитрусов, лесных ягод и чего-то неуловимо пряного.

— Это ларкис, — пояснила Ларе, заметив её любопытство. — Чистится как апельсин, но на вкус — как мёд с пряностями. Попробуешь один раз — запомнишь навсегда. Говорят, он способен пробуждать воспоминания, которые ты считал забытыми.

Рядом с фруктами стоял глиняный кувшин, от которого поднимался пар. Ларе разлила напиток по кружкам. Он был мутным, золотистым, и от него поднимался пар с запахом сладкого мёда, острых имбирных специй и чего-то древесного. Палочка корицы и звёздочка бадьяна, плавающие на поверхности, завершали картину.

— Этикет — это тоже магия, — Ларе села за стол, поправила льняную салфетку и взяла вилку в правую руку, а нож — в левую. — Небольшой урок перед ужином, Стеша. Повторяем за мной.

Стеша посмотрела на свои приборы. Вилка — справа, нож — слева. Она аккуратно перехватила их, стараясь копировать каждое движение Ларе. Артель тоже подстроился — с лёгкой, почти незаметной усмешкой на губах. Похоже, этот этикет был ему знаком с детства.

— Итак, — Ларе плавно, почти танцуя, отрезала небольшой кусочек от птицы. — В Изнанке есть свои правила. Не столько за столом, сколько в головах. Умение есть — это умение быть. Присутствовать здесь и сейчас. Уважать себя и тех, кто рядом.

Она отправила кусочек в рот и жестом пригласила всех присоединиться.

Стеша попробовала птицу — и зажмурилась от удовольствия. Мясо было нежным, сочным, с тонким, изысканным травяным вкусом, который нельзя было описать словами — его можно было только почувствовать. Хлеб таял на языке, оставляя долгое послевкусие мёда и полевых трав. А когда она откусила ломтик ларкиса — мир вокруг на мгновение стал ярче, теплее, словно кто-то зажёг внутри неё маленькое, но тёплое солнце.

— Учитесь, учитесь, — донёсся до неё голос Бонифация.

Стеша подняла глаза.

Пантера. Большая, чёрная, грациозная, как сама ночь, сидела в кресле с высокой спинкой, опираясь на подлокотники мощными лапами. Перед ней на тумбе стояла глубокая миска с тем же пряным напитком, от которого поднимался пар. В лапах она держала птичью ножку — и откусывала от неё с такой аристократической небрежностью, будто это был деликатес из королевской кухни. Её глаза, янтарные, в полумраке почти светящиеся, смотрели на Стешу с древней, понимающей мудростью.

— Запомните, Степанида, — сказала пантера с полным ртом, но её голос звучал ясно и чётко, — в Изнанке даже ужин может стать уроком. Особенно если он подан с душой и с правильными травами.

Ласет, свернувшийся калачиком у камина, согласно прошипел, не поднимая головы:

— Да, да. Она права.

Перед ним стояла точно такая же миска с напитком и вторая птичья ножка, которую он аккуратно, по-змеиному деликатно, обвивал хвостом, отщипывая маленькие кусочки и проглатывая их с наслаждением.

Баре, молчавший всё это время, взял кусок хлеба и обмакнул его в соус, которым была полита птица. В его глазах застыла задумчивость.

— Неплохо для первого дня, — сказал он, глядя на Стешу и Артеля по очереди. — Вы хорошо справляетесь. Завтра — практика. И ритуалы. Настоящие.

Стеша перевела взгляд с пантеры, доедающей ножку с королевским изяществом, на Ласета, пьющего из миски, на Ларе и Баре, сидящих с идеально прямыми спинами.

И поймала себя на мысли, что ей хорошо.

Странно. Она не дома. Она в другом мире, среди магии, птиц с четырьмя ножками и говорящих котов. Но здесь — тепло. Здесь есть кто-то, кто заботится, кто учит, кто кормит, кто смотрит на неё не как на случайную прохожую или неудобную обузу.