Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 26)

Артель вздохнул во сне и перевернулся на бок, прижимая змея к себе, как самую верную часть души, как талисман, который нельзя потерять. Ласет не был просто фамильяром — он был той частью Артеля, которая не боялась темноты, потому что знала: в самой глубокой тьме можно просто быть рядом, дышать в унисон и ждать рассвета.

За столом воцарилась лёгкая суета. Бонифаций, церемонно поставив перед Стешей тарелку с горкой блинов, запрыгнул на свой стул и критически осмотрел пергамент, который разложил перед ней Баре. Кот наклонил голову набок, и в его янтарных глазах мелькнула древняя, почти усталая усмешка.

— Создание мира, говоришь? — кот усмехнулся, и в его голосе, низком и бархатном, послышалась такая глубина, что, казалось, он помнил всё это лично. — Баре, ты что, собрался читать ей лекцию о том, как Амиша создал леса из своего первого вздоха, а Граджа выковал солнце из куска упавшей звезды?

— Мы начинаем с основ, — сухо ответил Баре, но в его голосе не было раздражения, только спокойная уверенность учителя, знающего, что ученик должен услышать правду, а не красивую сказку.

— Тогда скажи ей правду, — перебила его Ларе, отставляя кружку. — Скажи, что драконы — это не просто короли стихий, восседающие на тронах из облаков. Скажи, что они тоже ошибались. Что они тоже устали. Что они тоже теряли тех, кого любили.

Баре вздохнул, и его плечи чуть опустились. Он не стал спорить. Он лишь перевёл взгляд на Стешу, и в его ясных глазах мелькнула тень былой боли.

— Мы расскажем тебе историю, — сказал он мягче, и голос его стал похож на шёпот листьев в лесу. — И ты сама решишь, что в ней правда, а что — вымысел. Потому что это и есть твоё наследие, Стеша. Ты не просто наследница светлой ветви. Ты — та, кто может услышать драконов. Та, кто может услышать не только слова, но и то, что скрыто между ними. И это — великий дар и великое проклятие одновременно.

Стеша, жуя блин с мёдом, который растекался по языку тягучей, янтарной сладостью, перевела взгляд на окно. За стеклом начинался огромный, дышащий, незнакомый лес. Лес, который, казалось, смотрел на неё в ответ.

— Тогда начинайте, — сказала она, и в голосе её, вопреки её воле, зазвенела сталь, которой раньше не было. Сталь, выкованная в том самом мире, который она только начала узнавать. — Я готова.

Баре и Ларе сидели на высоких резных стульях, попивая чай из местных трав — ароматный, с лёгкой горчинкой корня одуванчика и медовым послевкусием. Их фамильяры, две яркие, почти светящиеся птицы с переливающимся оперением, которое меняло цвет в зависимости от света, восседали на спинках стульев с королевским достоинством. Они чистили перья с той тщательностью, какая бывает только у существ, знающих себе цену и помнящих, что их предки когда-то сидели на плечах богов.

Одна из птиц — та, что была чуть крупнее и нахальнее, с хохолком цвета вечернего заката, — вдруг расправила блестящие крылья. Она бесшумно, как тень, сорвалась с места и скользнула вглубь дома, туда, где царила тишина.

Через мгновение оттуда донеслось недовольное шипение, звуки борьбы, ворох крыльев, звон падающей посуды и возмущённый змеиный голос.

— А ну отпусти меня, пернатая заноза! Я не игрушка! — шипел Ласет, его голос дрожал от обиды и ярости.

— Это ты меня занозой назвал?! — птица возмущённо застрекотала в ответ, её голос был как звон разбитого стекла, но лап она не разжала.

Птица влетела обратно в комнату с трофеем в цепких когтях. Ласет извивался, сверкая зелёными глазами, отчаянно пытаясь высвободиться из стальных птичьих объятий. Перья летели во все стороны, хвост змея хлестнул по чашке Ларе, едва не опрокинув её.

— А ну прекратите оба! — рявкнула Ларе, и в её голосе прозвучала такая власть, что на мгновение даже свечи дрогнули. Она ловко перехватила чашку, не пролив ни капли, и припечатала птицу холодным взглядом. Та обиженно фыркнула, выпуская Ласета. Змей, извиваясь, скользнул обратно к хозяину, обвился вокруг его запястья и зашипел в сторону птицы с непередаваемой обидой.

Следом за Ласетом, потирая затылок и щурясь на непривычно яркий свет, вошёл Артель. Тёмные волосы были спутаны, рубашка не застёгнута до конца, обнажая бледную кожу, а под глазами залегли глубокие тени усталости. Он выглядел так, будто прошло не два утра, а целая вечность сна без пробуждения.

— Вы долго спите, молодой наследник, — Ларе жестом руки пододвинула ему ещё один стул к столу. — Уже прошло два утра.

Артель поморщился, садясь. Ласет устроился у него на плече, продолжая недовольно поглядывать на птицу, которая теперь сидела на стуле Баре и делала вид, что совершенно ни при чём, и что она вообще здесь случайно.

— Два утра, говоришь? — Артель потёр лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки сна. — Для меня сейчас — одно бесконечное утро, которое никак не закончится.

— Тем более надо завтракать, — Бонифаций, не оборачиваясь от плиты, ловко подбросил блин в воздух, и тот, описав идеальную дугу, плюхнулся обратно на сковороду. — Еда лечит всё. Даже хроническую сонливость и тоску по несбывшемуся.

Стеша смотрела на Артеля с любопытством. В этом мире он казался ей одновременно и чужим, и почему-то родным. Тот поймал её взгляд и задержался на нём на секунду — в его зелёных глазах мелькнула тень узнавания и... неловкости. Она помнила его по ту сторону портала. Помнила, как он закрывал собой Ласета, не думая о собственной безопасности.

— Не бойся, — сказал он тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышала только она. — Я не тот, кто охотится за вами. По крайней мере, не сегодня. И, надеюсь, не завтра.

— А когда? — Стеша приподняла бровь, чувствуя, как внутри закипает любопытство.

— Когда выпью чай, — Артель усмехнулся, и в его усмешке впервые за всё это время не было горечи. Только усталость и странная лёгкость. — Тогда и решим. После чая любые вопросы кажутся проще.

Ларе хмыкнула и пододвинула ему чашку с дымящимся напитком. Птица на спинке её стула расправила крылья, сверкнула глазами в сторону Ласета и отвернулась с гордым, почти оскорблённым видом.

За окном фиолетовая луна всё ещё висела в небе, но уже бледнела, уступая место утру Изнанки — миру, который жил по своим, непонятным для Стеши законам.

А за столом начинался новый день. Со ссорами фамильяров, горячим чаем и историей о драконах, которую предстояло рассказать от начала до конца.

Трапеза прошла в дружеской, почти семейной обстановке.

Бонифаций умудрился занять сразу два стула и половину стола, развалившись с таким видом, будто это его личная резиденция, а все остальные — его подданные. Ласет, наконец, перестал шипеть на птицу и мирно свернулся кольцом на коленях Артеля, время от времени высовывая раздвоенный язык, чтобы проверить запах блинов — его любимое лакомство, которое ему редко перепадало в прошлой жизни. Птицы-фамильяры, устав от утренней перепалки, чинно сидели на спинках стульев и делали вид, что снисходительно наблюдают за происходящим, словно королевы на балу.

Стеша доедала последний блин с мёдом и чувствовала, как тепло разливается по телу — не только от пищи, но и от этого странного, чужого, такого манящего уюта. Она почти забыла, что её родной дом теперь далеко, что её прежняя жизнь осталась там, за гранью, и это — чей-то другой мир, который она только начала узнавать. Ей было и страшно, и одновременно спокойно.

— Ну что, наелась? — Бонифаций приоткрыл один глаз, глядя на неё с высоты своего кошачьего величия. — А то сейчас начнётся самая скучная часть дня. Часть, где нужно не есть, а думать.

— Уроки не скучные, — сухо заметил Баре, поднимаясь из-за стола. — Уроки — это основа основ. Это то, что отличает разумное существо от дикого зверя. Иначе вы останетесь такими же невеждами, как те рыцари, что охотились на драконов.

Ларе фыркнула, пряча улыбку в чашке. Она любила слушать, как брат читает нотации.

Баре и Ларе быстро привели стол в порядок. Тарелки с остатками еды исчезли с лёгким хлопком, чашки испарились в воздухе, оставив лишь аромат, а на их месте появились учебные материалы. Свитки из тонкой, почти прозрачной бумаги, книги в кожаных переплётах с золотым тиснением, которые пахли столетиями, и какие-то странные приборы из стекла и меди, вращающиеся и переливающиеся внутренним светом.

И главное — большая, массивная грифельная доска на высокой деревянной треноге, которая, казалось, была старше самого дома.

Баре взял мел — белый, как первый снег, — и встал перед доской с видом заправского профессора из старейшей академии. Он даже поправил невидимые очки, отчего Ларе прыснула в кулак, но тут же взяла себя в руки, понимая серьёзность момента.

— Итак, — Баре постучал мелом по доске, привлекая внимание. — Начнём с самого начала. С того, что было до нас. До домов, до лесов, до самой памяти.

Он уверенно нарисовал ровный, идеальный круг.

— Когда-то ваш мир, Стеша, и ваш мир, Артель, — он обвёл взглядом обоих, — были единым целым. Одним большим миром, в котором магия была так же естественна, как дыхание, а люди и драконы ходили по одной земле.

Рядом, чуть правее, появился второй круг — точная копия первого. Баре нарисовал его фиолетовым мелом, который, касаясь доски, засветился мягким, ровным, почти живым светом. Свет был глубоким, как ночное небо, и казалось, что в нём можно утонуть.