Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 2)
Высотные здания были оплетены плющом и диким виноградом. Из окон, выбитых или рассыпавшихся, свешивались ветви цветущей сакуры. Мосты висели в воздухе, опираясь на корни деревьев, проросших сквозь бетон. А внутри — в домах горел свет. Тёплый, золотистый. И там ходили тени. Не люди — силуэты. Похожие, но не совсем. Они плавно перемещались по комнатам, не касаясь пола.
Луна здесь была другой — огромной, сиреневой, с трещинами, из которых сочился туман. Но не холодный, а ласковый, пахнущий озоном и мятой.
— Где я? — прошептала Стеша, всё ещё не веря своим глазам.
— Я же сказал: на обратной стороне твоего мира, — Бонифаций потёр переносицу двумя пальцами — совсем как уставший человек. — Здесь живут духи, боги, ведьмы и всякая нечесть. Тихий уголок для изгнанников и тех, кто забыл дорогу домой.
— Ааа… Что?.. — Стеша медленно вращалась вокруг своей оси, пытаясь объять взглядом этот невозможный пейзаж. — Я… как?
— Верну тебя домой чуть позже. Сначала разберусь со Змеем. Пошли.
Пантера двинулась в сторону леса, темнеющего на краю города.
— Угу, — только и смогла выдохнуть Стеша.
Лес тишины
Лес встретил её запахом озона — как после самой сильной грозы — и сырой, жирной земли. Мягкий ковер мха пружинил под ногами, даря удовольствие каждому шагу. Стеша никогда не чувствовала ничего подобного. Ноги словно сами благодарили за эту прохладу и упругость.
Деревья стояли великанами. Их кроны смыкались высоко-высоко, создавая купол, через который лишь изредка пробивались лучи той странной сиреневой луны. Воздух здесь был густой, влажный, почти осязаемый. Он обволакивал тело, как тёплая вода.
— Не отставай, — Бонифаций ткнул её мордой в плечо. — Лес тебя съест, если хоть на минуту потеряешь бдительность.
Он махнул головой в сторону корней дуба. Стеша взглянула — и похолодела. Среди переплетений корней белели кости. Мелкие, крупные, совсем странные — с черепами, не похожими ни на человеческие, ни на звериные. Но один череп был точно человеческим. Она отвела взгляд.
— Слушай, а зачем ты Змею? — спросила тихо, перешагивая через узловатый корень. — Почему он за тобой так носится?
— Ему нужна не я. Моя сила, — Бонифаций вздохнул — тяжко, по-человечьи. — Сам он силён. Но воровать чужое любит больше. А я теперь ничей. Хозяина у меня нет. Вот он и лезет.
— Почему нет хозяина? — спросила Стеша и сразу увидела, как пантера поникла. Уши опустились, хвост повис. — Прости, если не уместно…
— Нет, ничего. — Бонифаций сел на мох, сложив лапы. Его янтарные глаза смотрели куда-то в сторону, в глубину леса. — Умерла она.
Тишина повисла густая, как смола. Стеша опустилась рядом, не зная, что сказать.
— Прости, — повторила она и добавила уже мягче: — Меня Стеша зовут. Ну, Степанида, если по паспорту. Но для друзей — Стеша.
— Я Бонифаций, — пантера усмехнулась уголком рта, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Можешь звать Боня.
Дом одиноких душ
Они шли дальше. Лес медленно расступался, пропуская их к небольшой поляне. Природа здесь была настолько прекрасной — каждый лист светился изнутри мягким зелёным светом, каждый камень дышал — что Стеше захотелось плакать. Не от боли, а от неожиданного покоя, который разливался в груди.
На поляне стоял дом. Маленький, аккуратный, с резными наличниками и заросшей травой крышей. Дым из трубы не шёл, но в окошке горела свеча.
Бонифаций на подходе начал уменьшаться. Пантера сжалась, скукожилась, и вот уже перед Стешей стоит обычный чёрный кот, который лениво потягивается на крыльце.
— Отдохнём немного, — сказал он и толкнул дверь лапой. — Заходи.
Стеша улыбнулась. Только сейчас она поняла, как устала. Ноги гудели, глаза слипались.
Внутри дом оказался старым, но ухоженным. Из потолка торчали дубовые балки, пахло пылью, сушёными травами и — одиночеством. Оно висело в воздухе, как невидимая паутина. Два кресла с вязаными пледами (цветы, васильки, ромашки), круглый столик, комод с резными ящиками, небольшой платяной шкаф. Дальше — спальня с железной кроватью и кухня, где посредине стоял огромный котёл на цепях.
Стеша смотрела, как кот запрыгнул в лежанку, свернулся клубком. И её сердце сжалось. Ей стало так же одиноко, как и этому дому. Как коту. Как всему лесу за окном.
— Боня, — сказала она тихо. — Можно с тобой посплю?
Она сняла с кресла плед (пахло чем-то сладким, лавандой) и аккуратно легла рядом с лежанкой, свернувшись калачиком.
— Я не буду мешать, — добавила она шёпотом.
Кот не ответил. Только спустя минуту рядом с её щекой зазвучало мурлыканье. Тихое, вибрирующее, уютное. Словно маленький тёплый мотор.
Стеша закрыла глаза. И вдруг с ясностью поняла: он одинок. Точно так же, как она сама. Они оба — потерянные души, которым просто нужен кто-то, кто скажет доброе слово. Или хотя бы не прогонит.
Где-то далеко, в глубине враждебного леса, по влажной земле полз Змей. Он нюхал воздух, но подойти к домику у дуба не мог. Не сегодня.
А внутри — на старом пледе, пахнущем лавандой и пылью — спали две одинокие души. Случайно нашедшие друг друга на изнанке мира.
За окном светила сиреневая луна. И впервые за много лет домик перестал быть просто пустым. Он стал домом.
Сон
Стеша спала сладким сном — тем особенным сном, когда время исчезает, а душа выходит гулять сама по себе. Ей снились золотые луга, уходящие за горизонт. Трава переливалась, как дорогая парча, а среди неё росли яркие белые цветы — такие чистые, словно их нарисовал гениальный художник. Вдалеке стояла беседка. Её купол был собран из цветного витража: синие, красные, жёлтые стёкла складывались в причудливый узор, похожий на рассветный сад.
В беседке — стол. Тяжёлая резная ножка держала столешницу из тёплого, отполированного до блеска дерева. В центре — букет полевых цветов в хрустальной вазе, две чашки, каждая из которых напоминала раскрывшийся бутон лилии, блюдце с рассыпчатым печеньем и заварочный чайник, от которого поднимался пар с нотками мяты и липы.
— Садись, милая, — раздался мягкий, чуть скрипучий голос.
Стеша обернулась. Напротив неё сидела женщина в длинном синем платье с белыми манжетами и кружевным воротником. На голове — шляпка в форме мухомора: красная с белыми крапинками, чуть кокетливо сдвинутая набок. Фартук был усыпан мелкими мухоморами — вышитыми, будто живыми.
— Садись, милая девочка. У нас будет маленькая беседа.
Стеша опустилась на стул. Чашка пододвинулась сама — плавно, словно по невидимой глади. Блюдце с печеньем подкатилось и замерло рядом.
— Спасибо тебе за милого Боню, — старушка отпила чай, прикрыв глаза. — Он сильный и мудрый. Но очень добрый. А добрым в нашем мире тяжело. Ему нужна защита. Ему нужен друг. Ему нужна…
Стул под Стешей дрогнул. Пол под ней разошёлся чёрной воронкой. Она успела только вскрикнуть — и провалилась в тёплую, бархатную тьму.
Старушка допила чай, поставила чашку на блюдце и улыбнулась.
— Какая милая и бойкая девушка. Хороший и верный друг. Защитница слабых. С добрым сердцем.
Пробуждение
Стеша проснулась резко — будто её выдернули из сна за руку. Глаза открылись сразу, без сонной поволоки. Рядом — пустая лежанка. Кто-то подложил ей под голову мягкую подушку и укрыл тёплым вязаным одеялом — того самого, с цветами, что висело на кресле.
С кухни доносился мужской голос. Он пел — негромко, чуть фальшиво, но с такой теплотой, что хотелось улыбнуться:
Стеша вскочила и пошла на голос.
Бонифаций стоял на двух лапах у камина. В одной лапе — чайник, в другой — чашка. Третьей (вот откуда третья?) он жонглировал блюдцем. В воздухе пахло ванилью, топлёным маслом и счастьем.
На столе уже стояли тарелки с блинами — румяными стопками, посыпанными сахарной пудрой.
— О, проснулась! — Бонифаций — теперь уже на двух ногах, по-человечески несущий поднос с чашками — прошлёпал к столу. — Садись ешь. Голодная, поди.
Стеша послушно села.
Блины манили. Запах ванили и сладкого топлёного масла заполнил всё нутро, и руки сами потянулись к еде. Она уплетала за обе щёки, почти не жуя.
— Какая ты бойкая, — Бонифаций положил рядом с ней белую салфетку, вышитую мелкими красными мухоморами. — Вроде девушка, а поведение — как у рыцаря в таверне после турнира.
Стеша замерла, увидев мухоморы.
— Боня… — она подняла глаза на кота. — Мне снилась женщина. В шляпе-мухоморе. Она сказала: «Позаботься о милом Бонифации».
Бонифаций отложил блин. Сел прямо — спиной к стенке, как человек, который услышал что-то очень важное и очень тяжёлое. Дымка вокруг него начала мельтешить, сгущаться — и вот перед Стешей снова был кот.
Обычный чёрный кот.
Его уши опустились. Спинка мелко задрожала. Глаза были закрыты.
Стеша знала — знакомая ветеринар рассказывала, — что кошки плачут тихо. Так тихо, чтобы никто не увидел их боли. Она помогала в приюте, она видела это сотни раз.
— Не плачь, — она подошла и обняла его, прижав к груди. — Не плачь.