Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 16)

— Мама, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Если ты слышишь меня — помоги. Я не знаю, куда идти.

Зеркало вспыхнуло ярче. И в его глубине, среди деревьев, он увидел фигуру. Женщину в белом платье, которая стояла на поляне и смотрела на него. Её волосы струились по плечам, светлые, как топлёное молоко. Её глаза были цвета фиалок, глубокие и грустные.

— Иди, — услышал он её голос, который звучал как ветер в листве. — Я жду тебя. Здесь ты будешь в безопасности. Здесь ты найдёшь то, что ищешь.

Артель сжал кулаки, чувствуя, как силы возвращаются к нему.

— Мы идём, Ласет, — сказал он.

— Я с тобой, хозяин, — ответил змей, и в его голосе послышалась решимость. — Всегда.

Артель шагнул в зеркало.

Тёплый свет окутал его, как одеяло, как объятие матери. Воздух стал гуще, слаще, и он почувствовал, как земля под ногами перестаёт быть холодным камнем и становится мягкой, влажной травой. Он открыл глаза.

Лес. Настоящий лес, высокий, зелёный, пахнущий солнцем и жизнью. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рисуя на траве золотые узоры, которые двигались и переливались, как живые. Где-то пели птицы, и их голоса были такими чистыми, что, казалось, они пронзали само небо. Тихо журчал ручей, и его вода была прозрачной, как слеза.

Артель обернулся. Позади него висело зеркало — теперь уже обычное, тёмное, в потускневшей позолоте. Оно стояло между двумя старыми дубами, и на его поверхности только что исчезли последние отблески света. Теперь оно было просто куском стекла, которое отражало лес.

— Мы вышли, — прошептал Ласет, выглядывая из-за ворота рубашки. Его глаза сияли, и в его голосе слышалось облегчение. — Мы свободны, хозяин. Мы сделали это.

— Пока, — сказал Артель, прислушиваясь к лесу. — Но это только начало.

Он сделал шаг вперёд, в глубь леса, и на мгновение замер. Где-то далеко, за деревьями, он чувствовал запах степи. Сухой, тёплый, с нотами полыни и мяты. И в нём — знакомое тепло. То самое, что он чувствовал, когда видел ту девушку. С голубыми глазами и бойким сердцем. Которая не побоялась бросить в него бутылку.

— Стеша, — прошептал он, и в голосе его послышалась надежда.

И пошёл вперёд.

А в Заозёрье, на другом конце этой связи, Стеша проснулась от странного ощущения. Кто-то звал её. Тихо, почти беззвучно, но отчётливо. Она села на кровати и посмотрела в окно. Степь за горизонтом серебрилась под утренним солнцем, и трава переливалась, как море.

— Странно, — прошептала она, прижимая руку к груди. — Мне показалось?

Бонифаций, лежавший рядом, приоткрыл один глаз. Его янтарный зрачок блеснул в полумраке.

— Нет, — сказал он тихо, и голос его был серьёзным. — Не показалось. Кто-то идёт. Я чувствую его. Он близко.

Он поднял голову и посмотрел вдаль, туда, где начинался лес, где деревья стояли стеной, разделяя два мира.

— И он уже почти пришёл.

Лес встретил Артеля теплом. Не тем липким, душным теплом, которое бывает перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, как мокрая вата, а мягким, ласковым — как материнские руки, укрывающие уставшего ребёнка. Воздух был густым от запахов: хвои, влажной земли, цветущего разнотравья и чего-то сладкого, похожего на мёд и дикую клубнику.

Артель сделал глубокий вдох и почувствовал, как боль уходит из тела. Не магией — просто покоем, который разливался по жилам, как тёплая вода, смывающая усталость. Его мышцы расслабились, дыхание стало глубже, и он впервые за долгое время почувствовал, что может дышать полной грудью.

— Хозяин, — прошептал Ласет, выглядывая из-за ворота рубашки. Его глаза сияли, и в его голосе слышалось удивление. — Здесь… хорошо. Так хорошо, как не было никогда. Даже в замке, когда горел камин.

— Да, — тихо ответил Артель, и в голосе его послышалось удивление. — Я чувствую. Здесь нет зла. Совсем нет.

Он стоял на мягком ковре мха, который пружинил под ногами, как самая дорогая перина. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, рисуя на земле золотые круги, которые двигались и переливались, как живые. Где-то пели птицы — негромко, убаюкивающе, и журчание воды доносилось откуда-то слева, как тихая колыбельная.

Артель не знал, куда идти. Но он чувствовал — этот лес не даст ему заблудиться. Он был в безопасности. Впервые за долгое время. Он шёл вдоль реки, и каждый шаг давался ему легче. Вода была прозрачной, почти серебряной, и на её поверхности танцевали солнечные зайчики, как маленькие огоньки. Рыба плескалась у самого берега, не боясь его шагов — она знала, что этот человек не причинит ей вреда. Ветви склонялись низко, касаясь его плеч, как будто здороваясь, и он чувствовал, как они гладят его, как старые друзья.

Ласет высунулся чуть дальше, вдыхая воздух, и его чешуя засветилась, как будто она впитывала свет.

— Здесь нет зла, хозяин, — сказал он. — Совсем нет. Даже тени здесь другие.

— Я знаю, — ответил Артель.

Он шёл долго. Может быть, час. Может быть, два. Время в этом лесу текло иначе — мягче, медленнее, как тягучий мёд. И когда деревья начали редеть, он увидел деревню.

Она была маленькой, но уютной — домов десять, не больше, разбросанных по берегу реки, как семена, которые разбросал ветер. Все из тёмного дерева, с резными наличниками и крышами, покрытыми соломой или тёсом. Заборы невысокие, почти игрушечные, увитые диким виноградом и вьюнками, которые цвели мелкими белыми цветами.

Первый дом стоял чуть поодаль от остальных, у самой реки, как старый страж, охраняющий покой деревни. Его веранда была кружевной — резные столбики, узорчатые перила, и по всему карнизу тянулась тонкая деревянная вязь, похожая на застывшее кружево. На веранде, в старом кресле-качалке, сидел дед.

Он был старым. Очень старым — лицо изрезано глубокими морщинами, как старая карта, на которой отмечены все дороги жизни. Руки в тёмных пятнах, как у человека, который много работал с землёй, растил хлеб и сажал деревья. Но в его осанке чувствовалась сила, а глаза — ясные, зелёные, почти такие же, как у Артеля — смотрели настороженно, но без злобы. В них была мудрость, которую не купить и не украсть.

Рядом с ним, положив голову на колени, лежал рыжий пёс. Огромный, лохматый, с умными карими глазами. Он даже не гавкнул, когда Артель подошёл — только приподнял голову, посмотрел на него, и снова уложил морду на колени деда, как будто знал, что этот человек не опасен.

В руках деда была палка. Тонкая, гибкая, из ивового прута, который он только что срезал. Он строгал её ножом, снимая кору длинными, ровными стружками, которые падали на пол, и что-то тихо напевал. Старую песню, которая была похожа на ту, что пела Лариса. Потом он поднял голову и посмотрел прямо на Артеля.

— Пришёл таки, внучек, — сказал он, и голос его был низким, чуть хрипловатым, но тёплым, как печная труба зимой.

Артель замер. Его сердце пропустило удар.

— Я… — он не знал, что сказать. — Я не внук вам.

Дед усмехнулся. Глаза его блеснули — в них было столько знания, сколько не поместилось бы ни в одной книге. Он отложил нож и палку и жестом пригласил Артеля подняться на веранду.

— А кто же ты? — спросил он, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка. — Кровь Симар в тебе течёт. И светлая, и тёмная. Сплетённая, как эти прутья.

Он поднял палку, на которой только что снял кору, и Артель увидел, как на ней проступают тонкие серебряные прожилки, похожие на вены. Древесина дышала — мягко, едва заметно, но она дышала, как живое существо.

— Ты сын Равтеля, — продолжил дед, — но не его. Ты — продолжение другой ветви. Той, что идёт от Веданы. Моей бабки.

— Веданы? — выдохнул Артель, и в голосе его послышалось изумление. — Так вы…

— Юрий, — дед кивнул, и в его глазах блеснула грустная улыбка. — Юрий Кравец. Дед той самой девчонки, что бросила бутылку в твоего змея. Помнишь?

Ласет напрягся, но Артель положил руку на грудь, успокаивая его. Его пальцы дрожали, но он держал себя в руках.

— Помню, — сказал он. — Она… она моя родственница?

— Троюродная сестра, — Юрий отложил нож и палку и жестом пригласил Артеля подняться на веранду. — Садись, внучек. У нас есть о чём поговорить. И время у нас есть. Теперь есть.

Артель поднялся на крыльцо. Дерево скрипнуло под его ногами, но выдержало его вес, как старый друг. Он опустился на скамью напротив деда, чувствуя, как тепло веранды окутывает его, как запах сушёных трав и старого дерева заполняет лёгкие.

Рыжий пёс поднял голову, подошёл к Артелю, обнюхал его и лизнул руку. Язык у него был тёплым и шершавым, как наждак.

— Зови его Дружок, — сказал Юрий. — Он знает, кто свой. У него нюх на правду.

Артель машинально погладил пса по голове. Шерсть была густой, тёплой, пахла солнцем и сеном, и он почувствовал, как от этого прикосновения внутри разливается спокойствие.

— Я не понимаю, — сказал он тихо. — Как вы узнали, что я приду?

— Ждал, — просто ответил Юрий, и в голосе его послышалась вековая усталость. — Много лет. С тех пор, как Ведана ушла. Она сказала: придёт время, и появятся двое. Один — из тени, другой — из света. И они должны встретиться. Чтобы остановить то, что началось.

Он вздохнул, и в его взгляде мелькнула такая глубокая печаль, что Артель почувствовал, как она касается и его самого.

— Ты — тот, кто из тени, — продолжил Юрий. — И ты пришёл. Значит, время пришло. Древнее пророчество начинает сбываться.