Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 15)

— Молодого господина и его фамильяра велено перенести в западные покои, — сообщил один из слуг, и голос его был как скрежет металла. — Самые старые и ледяные покои. Глава рода приказал. Там он будет ждать своего часа.

Артель усмехнулся. Слабо, но усмехнулся.

Западные покои. Место, где хранились старые вещи, где время остановилось, а холод проникал в самые кости. Там было холодно даже летом, там не было каминов, а стены покрывал иней даже в самые тёплые дни.

Отец хотел, чтобы он замёрз. Чтобы сломался. Чтобы тихо угас, как угасают все, кто перечит его воле.

Они повели его по коридору, и Артель чувствовал, как воздух становится холоднее. Как мрамор под ногами покрывается трещинами, а в углах собирается лёд, похожий на зубы древнего чудовища. Когда они вошли в покои, он понял, что отец перестарался.

Стены были покрыты толстым слоем инея, на полу хрустел лёд, а с потолка свисали длинные сосульки, как пальцы мертвецов. В центре комнаты стояла кровать — старая, железная, с тонким матрацем, который, казалось, не давал тепла.

Они посадили его на кровать и вышли. Дверь захлопнулась. И снова — тишина.

Артель лежал на холодной кровати и смотрел в потолок, где иней рисовал причудливые узоры, похожие на карты неизвестных миров. Боль ушла. Он не сразу понял это. Только когда попытался пошевелиться — и не услышал привычного хруста в суставах, не почувствовал, как разрывается кожа на спине.

— Как странно, — прошептал один из слуг за дверью, удаляясь. — Его так били, а ран почти нет. Он должен был умереть.

Артель услышал это. Он медленно поднял руку и посмотрел на запястье. Там, где должно было быть открытое мясо, осталась только бледная линия. Розовая, почти зажившая, как будто прошло не несколько часов, а несколько недель.

— Что за… — прошептал он.

Он сел, чувствуя, как одежда, пропитанная кровью, отходит от кожи. Спина тоже была почти целой. Раны затянулись, оставив лишь тонкие шрамы, похожие на паутину, на серебряные нити, вплетённые в кожу.

Артель смотрел на свои руки и не верил. Он провёл пальцами по шрамам, и они были тёплыми, живыми.

— Лисим, — прошептал он. — Это ты?

Он знал, что она не ответит. Но внутри, глубоко-глубоко, он чувствовал её присутствие. Тёплое, светлое, как далёкая звезда. Маленькая белая змейка. Фамильяр его матери. Она была здесь. Где-то в этих стенах. Она ждала его.

Артель закрыл глаза и прислушался. Холод пронизывал его до костей, но внутри, где-то в груди, горела маленькая искра. Тёплая. Светлая. Словно обещание, данное много лет назад.

— Я найду тебя, — прошептал он. — И найду их. Я не сдамся, мама. Я сделаю то, что ты не смогла.

Он лёг на кровать, накрылся тонким одеялом, которое почти не грело, и закрыл глаза. Где-то в стенах шептались тени. Где-то в степи спала его родственница. Где-то в этом замке пряталась память о матери. И он будет ждать.

И когда придёт время — он встанет.

В углу западных покоев, в самой глубокой тени, где даже лунный свет не мог проникнуть сквозь толщу векового мрака, стояла клетка. Она была сделана из чёрного железа — тяжёлого, холодного, с прутьями, которые, казалось, впитывали свет, превращая его в ничто. Каждый прут был покрыт тонкой вязью рун, которые тускло мерцали багровым светом, как запёкшаяся кровь. Эти руны были выкованы не для красоты — они питались страхом, черпали силу из отчаяния пленника.

Внутри, свернувшись клубком на голом каменном полу, лежал Ласет. Его чёрная чешуя, когда-то блестящая, как полированный обсидиан, теперь потускнела, покрылась мелкими царапинами и ссадинами. Он не поднял головы, когда Артель подошёл. Только тихо, едва слышно зашипел, и в этом звуке было столько тоски, что сердце Артеля сжалось.

— Ласет, — Артель опустился на колени перед клеткой, и холод камня проник сквозь тонкую ткань его одежды. — Я здесь. Я не забыл тебя.

Он провёл пальцами по замку — старому, кованому, с хитрым механизмом, который щёлкал и поворачивался, как живое существо. Но он знал, как открыть его. Он видел, как отец делает это много раз, с лёгкостью, которая граничила с презрением. Секрет был в последовательности: три поворота влево, два вправо, и нажать на голову дракона, выкованную на дужке.

Щелчок. Дверца открылась.

Ласет медленно поднял голову. Его глаза — зелёные, как у хозяина, как изумруды, в которых отражалась сама жизнь — блеснули в темноте. Чешуя была в царапинах, кое-где сбита, но в целом он был цел. Он выполз из клетки, оставляя за собой тонкий, блестящий след, и обвился вокруг руки Артеля, пряча голову в сгибе локтя.

— Бедный мой, — прошептал Артель, протягивая руку и касаясь прохладной головы змея. Его пальцы дрожали от слабости, но в прикосновении была вся его любовь. — Тебе опять досталось. Он не должен был трогать тебя. Это моя вина.

— Хозяин, — голос Ласета был слабым, как шёпот умирающего ветра, но в нём слышалась тревога, которая пробивалась сквозь усталость. — Надо бежать. Мы так умрём. Я чувствую его гнев — он как огонь, который сжигает всё на своём пути. Он не остановится.

Артель посмотрел на него. На этого змея, который был с ним с детства, с тех пор, как мать ушла, оставив ему единственного друга. Который защищал его, когда отец бил, бросаясь между ними, принимая удары на себя. Который лежал рядом и согревал в самые холодные ночи, когда в замке выли ветры и тени шептали о смерти.

Он знал, что Ласет прав.

— Я знаю, — сказал он тихо, и голос его был твёрже, чем он чувствовал себя. — Я ищу способ. Дай мне время.

Ласет поднял голову, и его раздвоенный язык коснулся щеки Артеля, словно поцелуй.

— Там, — прошептал он, указывая кончиком хвоста в угол комнаты. — Что-то изменилось. Я чувствую. Как будто стена стала тоньше.

В углу комнаты, заваленное старыми вещами, стояло зеркало. Оно было высоким, почти в рост человека, в тяжёлой деревянной раме с потускневшей позолотой, которая когда-то сияла, но теперь покрылась тёмным налётом времени. Чёрный бархат закрывал его поверхность, плотно, как саван, и казалось, что он лежал там не один год, а целую вечность. Пыль толстым слоем покрывала ткань, и паутина, как седая борода старика, свисала с углов.

Артель никогда не обращал на него внимания. Оно казалось просто старым хламом, который отец приказал снести сюда и забыть, как забывают всё, что напоминает о прошлом. Но сейчас зеркало… дышало.

Тёплый воздух — мягкий, ласковый, как прикосновение матери — коснулся его лица. Он пах лесом. Сосновой смолой, влажной землёй, грибами и чем-то сладким, как мёд, как давно забытое детство. Этот запах проник в его лёгкие, и он почувствовал, как внутри разливается странное спокойствие.

— Ласет, — прошептал Артель, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Ты чувствуешь?

— Да, хозяин. Там что-то есть. Что-то… живое. И оно зовёт нас.

Артель подошёл к зеркалу. Каждый шаг давался ему с трудом, но он шёл, чувствуя, как бархат манит его, как живое существо. Он протянул руку и коснулся ткани. Она была старой, выцветшей, с грубыми волокнами, но когда его пальцы скользнули по ней, она словно ожила. Под его пальцами она стала тёплой, как человеческая кожа.

Он отдёрнул руку. Сделал шаг назад. И вдруг бархат начал светиться.

Сначала слабо, едва заметно, как закат за горизонтом, когда небо окрашивается в розовый и золотой. Потом ярче, насыщеннее, как будто внутри зажгли свечу. И, наконец, он загорелся тёплым, золотистым светом, который разливался по комнате, отбрасывая тени на стены, заставляя лёд таять и превращаться в пар.

Артель замер. Под краем бархата было видно стекло. Чистое, прозрачное, без пыли, без царапин — как будто его только что вымыли. И в нём отражался не каменный пол и не ледяные стены западных покоев.

В нём был лес.

Настоящий лес, с высокими деревьями, зелёной травой и солнечным светом, который пробивался сквозь листву, рисуя на земле золотые круги. Где-то вдалеке блестела вода — река или озеро, спокойное и чистое, как зеркало. Птицы пели, и их голоса были такими живыми, что Артель почти слышал их.

— Это… портал, — выдохнул Артель, и в голосе его послышалось изумление. — Он был здесь всё это время. И я не знал.

Он не знал, откуда взялось это зеркало. Не знал, кто его создал и зачем. Но он чувствовал — оно звало его. Оно было ключом, который открывал дверь в другую жизнь.

— Ласет, — сказал он, не отводя глаз от стекла. — Это наш выход.

— Но, хозяин, — змей сжался на его руке, и его голос дрогнул. — А если это ловушка? Если отец знает о нём и ждёт нас там?

— Нет, — Артель покачал головой, и в голосе его послышалась уверенность, которой он сам не ожидал. — Отец не стал бы прятать портал в западных покоях. Он не знает о нём. Я чувствую. Это магия другого рода. Более старая. Более светлая.

Он снова протянул руку и коснулся стекла. Пальцы прошли сквозь него, как сквозь воду. Тёплую, густую, пахнущую лесом и свободой. Она обвила его руку, как шёлк, и он почувствовал, как его тянет внутрь.

Артель закрыл глаза. Он вспомнил, как мать пела ему колыбельные тихим, ласковым голосом, когда он был маленьким и не знал страха. Как пахло её волосами — мятой, мёдом и чем-то неуловимым, что было только у неё. Как она говорила, что он особенный. Что в нём есть свет, который не могут погасить даже самые тёмные тени.