Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 14)

Равтель поднёс кубок к губам, сделал глоток и закрыл глаза. Он чувствовал, как чужая сила вливается в него, как она заполняет пустоты, которые оставила угасающая драконья кровь. Как она сжигает его изнутри, делая его одновременно более могущественным и более пустым. Но этого было мало. Всегда мало.

Он открыл глаза и уставился на гобелен, висевший на стене напротив.

Гобелен был древним. Вытканный из чёрного и золотого шёлка, с вплетёнными серебряными нитями, которые тускло мерцали в свете свечей, он изображал всадника. Рыцаря в тяжёлых доспехах, с поднятым мечом, который сидел верхом на чёрном драконе. Чешуя дракона была такой тёмной, что почти сливалась с фоном, но её очертания угадывались — огромные крылья, изогнутая шея, горящие глаза, в которых, казалось, горел сам огонь мироздания.

Это был Симар. Чёрный дракон, который когда-то заключил договор с родом. Тот, кто дал им силу, а потом — проклял, когда они предали его доверие. Рыцарь на его спине был почти незаметен — маленькая фигурка, но в ней чувствовалась власть. Он держал поводья, и дракон слушался его. Он поднимал меч, и тени склонялись перед ним. Это был предок. Первый глава рода. Тот, кто не боялся взять силу, даже если она стоила крови его собственных детей.

— Я тоже стану владыкой дракона, — прошептал Равтель, глядя на гобелен. Его голос звучал тихо, но в нём была сталь. — Я восстановлю род. Я верну нам величие. И тогда никто не посмеет перечить мне. Ни тени. Ни враги. Ни мой жалкий, никчёмный сын.

Он сделал ещё глоток и откинулся в кресле, чувствуя, как тёплая волна силы разливается по телу.

Безликая тень приблизилась к нему. Она не касалась пола — парила над ним, дрожа, как марево над раскалённой землёй. Её очертания были расплывчатыми, но в них угадывалась женская фигура — тонкая, с длинными пальцами и пустыми глазницами, в которых клубился мрак.

Равтель не вздрогнул. Он привык к теням. Они жили в его замке дольше, чем он сам. Они были частью его власти, его силы. И его проклятия.

— Ты хочешь силу, — прошептала тень. Её голос был похож на скрежет камня, на трение костей друг о друга. — Больше силы. Ты вечно голоден, Равтель.

— Да, — ответил Равтель, не глядя на неё. — Я хочу столько силы, сколько смогу удержать. И больше.

— Девушка, — прошептала тень, и в её голосе послышалось странное удовлетворение. — Светлая кровь. Она — ключ. И кот. Древний дух. Он старше, чем ты думаешь. Он хранит тайну, которую забыли все.

— Я знаю, — Равтель сжал кубок так, что пальцы побелели, а по золоту пошли трещины. — Я найду их. Я заберу их силу. И тогда никто не встанет на моём пути.

Тень засмеялась. Тихо, скрипуче, как ржавый механизм, который давно не смазывали.

— Ты не справишься, — прошептала она, приближаясь. — Ты слаб. Твоя кровь угасает, как огонь в мокрой траве. Твоя магия искажена, как кривое зеркало. Ты — только тень того, кем был твой предок. Ты — пародия на величие.

Равтель резко встал. Кубок упал на стол, расплескивая тёмную жидкость, и покатился по дубовой столешнице, оставляя кровавый след.

— Я не слаб, — сказал он, и голос его дрожал от ярости. — Я сильнее, чем был. И стану сильнее. Я найду девку. Я найду кота. И если мой сын встанет у меня на пути — я убью его. Собственными руками. И заберу его силу, как забрал силу его матери.

Тень замерла. Её очертания дрогнули, и она начала таять, возвращаясь в стены, в пол, в туман Изнанки.

— Убей, — прошептала она на прощание, и голос её был как предсмертный вздох. — Убей всех. И тогда ты станешь владыкой. Но помни: цена будет высокой. Как всегда.

Она исчезла. Равтель остался один. Он стоял посреди кабинета, тяжело дыша, и смотрел на гобелен.

— Я стану владыкой дракона, — повторил он, и голос его был клятвой. — Я верну наш род к величию. Клянусь кровью Симар.

За окном фиолетовая луна светила на замок, на тени, на камеру, где висел на цепях его сын. И на степь за тысячи километров отсюда, где в маленьком доме спала девушка с голубыми глазами, которая даже не подозревала, что уже стала мишенью.

А в Заозёрье всё было тихо. Стеша уже спала, укрытая тяжёлым одеялом, и её дыхание было ровным и спокойным. Рядом, свернувшись клубком, лежал Бонифаций, и его мурлыканье звучало как тихая колыбельная, проникающая в самые глубины сна.

За окном степь дышала. Где-то в стойле фыркал Буц, охраняя границу между мирами. В хлеву переступали коровы, и их дыхание смешивалось с запахом сена и земли. Белянка лежала на свежем сене и, впервые за долгое время, не чувствовала боли — Стешина магия залечила её раны, оставив только лёгкое тепло в костях.

Лариса сидела на крыльце, накинув шаль, и смотрела на звёзды. Фиолетовые, как в Изнанке, они мерцали над степью, и казалось, что они знают все тайны мира. Она чувствовала приближение чего-то, что не могла назвать словами. Древняя тревога, которая жила в крови, передавалась от матери к дочери, проснулась в ней.

Она знала. Чувствовала. Что-то надвигалось. Но она не могла сказать дочерям. Не сейчас. Не этой ночью. Она только вздохнула, перекрестилась и прошептала:

— Господи, сохрани их. Сохрани всех нас.

И пошла в дом, закрывая за собой дверь. А фиолетовая луна светила над двумя мирами. Над теми, кто спал. И над теми, кто не мог уснуть.

Артель потерял счёт времени. Боль стала привычной, почти родной. Она пульсировала в каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, превращая его тело в сплошной живой нерв. Цепи впились в запястья, кожа под ними была стёрта до мяса, но он уже почти не чувствовал этого. Он висел в темноте, опустив голову, и слушал, как капает кровь на каменный пол.

Кап.

Кап.

Кап.

И вдруг — что-то изменилось. Тёплая, влажная тряпка коснулась его спины. Осторожно, почти невесомо, она провела по израненной коже, смывая засохшую кровь, убирая грязь. Прикосновение было мягким, как материнская рука, и от него по телу разлилось странное тепло.

Артель вздрогнул. Он попытался поднять голову, но шея онемела, мышцы отказывались слушаться. Он слышал только тихое дыхание — мягкое, ровное, как ветер в траве.

— Тихо, — раздался голос. Женский. Тёплый, как летнее утро, как первая капля росы на лепестке. — Не двигайся. Я здесь. Я не сделаю тебе больно.

Артель приоткрыл глаза.

Перед ним стояла девушка. Она была почти прозрачной — как сон, как воспоминание, которое вот-вот исчезнет, растворится в утреннем свете. Её волосы струились по плечам, светлые, цвета топлёного молока, с золотистым отливом в свете тусклой лампы. Глаза — мягкого фиалкового оттенка, глубокие и грустные — смотрели на него с такой любовью, что сердце сжалось.

На ней было простое светлое платье, до щиколоток, с вышивкой по подолу, и на плече, как живая брошь, лежала маленькая белая змейка. Совсем крошечная, толщиной в палец, с чешуёй, похожей на жемчуг. Она смотрела на Артеля чёрными бусинками глаз и тихо шипела, как будто говорила что-то утешительное.

— Кто… ты? — прошептал Артель, и голос его сорвался, превратившись в хрип.

Девушка не ответила. Она продолжала промывать его раны, и каждое её прикосновение было как благословение. Боль уходила, уступая место странному покою, как будто он проваливался в тёплую воду.

— Ты не помнишь меня, — сказала она наконец, и в голосе её послышалась лёгкая, вековая печаль. — Я — память. То, что осталось от твоей матери.

Артель замер. Его сердце пропустило удар.

— Мама? — его голос дрогнул, и он почувствовал, как слёзы подступают к глазам. — Ты… ты знала её?

Она кивнула, и в её фиалковых глазах блеснула слеза, прозрачная, как роса.

— Я — Лисим, — тихо сказала она, касаясь его лица холодными, почти невесомыми пальцами. — Её фамильяр. Она отдала мне последнюю частицу своей силы, чтобы я могла найти тебя. Когда придёт время. Когда ты будешь готов.

— Зачем? — выдохнул Артель, и в голосе его послышалась мольба. — Зачем она это сделала?

— Чтобы сказать тебе правду, — Лисим коснулась его лица, и её пальцы, холодные и мягкие, провели по щеке, стирая слезу. — Ты не такой, как твой отец. Ты — продолжение светлой крови. Как и та девушка. Как и её сестра. Вы — одна семья. Вы — наследники Веданы.

Артель хотел спросить ещё, но в этот момент где-то за дверью звякнули ключи, и шаги эхом разнеслись по коридору.

Лисим вздрогнула. Её тело начало таять, растворяться в воздухе, превращаться в белые искры — мелкие, пульсирующие, похожие на светлячков, которые кружились в танце. Змейка на её плече зашипела громче, её чешуя вспыхнула жемчужным светом, и она тоже начала исчезать.

— Я вернусь, — прошептала Лисим, и её голос звучал уже издалека, как эхо в горах. — Когда ты будешь готов. Ищи меня в западных покоях. Там, где холод. Там, где правда. Я буду ждать.

Она растворилась. И в ту же секунду в камеру вошли двое.

— Молодой господин, — раздался глухой, безжизненный голос.

Двое мужчин в чёрных ливреях, с лицами без единой эмоции, без намёка на душу, подошли к Артелю. Они были не людьми — тени в человеческих телах, слуги, созданные магией Равтеля из тьмы и страха. Их движения были точными, механическими, без малейшего намёка на жалость. Они отстегнули цепи, и Артель упал, но его подхватили, поставили на ноги.

Ноги подкашивались, но он держался. Он не мог позволить себе упасть перед ними. Перед отцом.