Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 13)

Завтра. Завтра она начнёт искать ответы. А пока — чай, пряники, мама и сестра рядом. И кот, который мурлыкал у печи, охраняя её сон своей древней, безмолвной магией.

В Изнанке было не всё так хорошо.

Там, где фиолетовая луна никогда не заходила, а воздух пах озоном и древней горечью, в подземельях родового поместья Симар, стояла тишина. Тяжёлая, липкая, как застывшая смола, которая просачивалась сквозь камни и впитывалась в кости. Из неё вырывались только звуки — мерные, ритмичные, как удары метронома. И каждый из них сопровождался глухим стоном.

Свист. Удар. Вскрик.

Свист. Удар. Скрежет зубов.

Артель висел на цепях. Его руки были подняты над головой, прикованы к потолку массивными железными кольцами, а ноги едва касались каменного пола, вымощенного мраморными плитами, которые навсегда впитали в себя боль. Рубашка, когда-то белая, теперь превратилась в лохмотья, пропитанные кровью и потом, прилипшие к израненной спине. Тёмные волосы слиплись, закрывали глаза, но сквозь пряди виднелись зелёные зрачки — такие же, как у отца, но без холода.

В них была боль. И ярость. И что-то ещё, что Равтель не мог сломать. Упрямство. Или надежда.

— Ты упустил их, — Равтель стоял напротив, в идеальном чёрном фраке, без единой складки, без капли пота на лице. Он был безупречен в своей жестокости, как статуя, вырезанная изо льда.

Кнут в его руке был не простым — плетёным из чёрной кожи с вплетёнными серебряными нитями, которые светились слабым зелёным светом. Это была магическая плеть, выкованная в кузницах Изнанки, и каждый её удар оставлял не просто рану. Он оставлял память о боли. Магическую, глубокую, которая впивалась в плоть и не отпускала, пульсируя в каждой клетке, в каждом нерве.

— Ты никчёмная скотина, — продолжил он, занося кнут для нового удара. Его голос был ровным, почти спокойным, и от этого спокойствия становилось ещё страшнее. — Слабый, бесполезный, как и твоя мать. Она тоже думала, что может перечить мне. И где она теперь?

Цепи звякнули. Артель дёрнулся, но не от удара — от слов. Его губы сжались, зубы скрипнули до крови, и он почувствовал, как металлический вкус разливается по языку.

— Не… трогай… мать, — выдавил он сквозь стиснутые челюсти, и голос его был хриплым, как будто он не пил несколько дней.

Равтель усмехнулся. Холодно, безжалостно, как человек, который давно забыл, что такое любовь. В его глазах мелькнула искра — не тепла, а презрения.

— Твоя мать была слаба, — сказал он, подходя ближе, и его шаги эхом отдавались в пустом помещении. — Она не умела защищать себя. Не умела защищать тебя. Она думала, что сможет спасти тебя своей любовью. И ты такой же. Слабый. Жалкий. Сентиментальный.

Он ударил снова — на этот раз по спине, где кожа уже была разорвана в клочья. Артель закричал. Негромко, сорванно, но не вырвался. Он молчал. Всегда молчал, когда отец бил. Потому что знал: если закричит громко, Равтель будет бить дольше. А если заплачет — то до смерти.

В углу камеры, в самой глубокой тени, лежал змей. Маленький, почти незаметный, он свернулся в клубок, и его чёрная чешуя сливалась с мраком. Только глаза горели — два зелёных огонька, которые смотрели на хозяина с такой тоской, что казалось, он вот-вот заплачет.

Ласет не мог помочь. Он пытался, когда Равтель впервые пришёл сюда. Он бросился на него, шипел, кусался, обвивался вокруг его ног, пытаясь замедлить его, остановить. Но сила главы рода была слишком велика. Равтель отшвырнул его, как муху, и запер в магической клетке, которая теперь стояла в углу. Невидимая, но твёрдая, как камень. Сделанная из чистого, концентрированного холода.

Ласет бился о её стены, пока не разбил голову, оставляя на прозрачной поверхности следы крови. А потом — лёг и ждал. Он ждал, когда Артель выйдет. Или когда упадёт. Или когда Равтель устанет и уйдёт. Но пока он только смотрел, как его хозяин умирает заживо, и в его змеином сердце разгоралась ненависть, холодная и чистая, как лёд.

— Где они? — Равтель наклонился к лицу сына, и его голос стал шёпотом. Тёплое, влажное дыхание коснулось щеки Артеля, и он почувствовал отвращение. — Где девка и кот? Где они прячутся? Говори, и я, может быть, оставлю тебя в живых.

Артель молчал. Он знал, что отец не узнает. Что он скорее умрёт, чем расскажет про Заозёрье, про мать Стеши, про тот маленький дом в степи, где пахло пирогами и травой. Он не знал, зачем защищает их. Может быть, потому что Стеша не предала. Может быть, потому что в ней было что-то чистое, чего он никогда не видел в своём роду. Или потому что она была его кровью. И он не хотел, чтобы эта кровь пролилась.

— Молчишь, — Равтель выпрямился и отбросил кнут в сторону. Он звякнул о каменный пол, и звук разнёсся по камере. — Хорошо. Я найду их сам. Без тебя. Ты мне больше не нужен.

Он повернулся и направился к двери, но на пороге остановился. Его фигура, высокая и тёмная, заслонила свет, идущий из коридора.

— Ты умрёшь здесь, Артель, — сказал он, не оборачиваясь. — И никто не придёт тебя спасти. Твоя мать не придёт. Твои друзья не придут. Потому что у тебя нет друзей. Ты один. Всегда был один. Ты просто не хотел этого признавать.

Дверь захлопнулась. Тяжело, глухо, как крышка гроба. И снова — тишина.

Артель остался один. Только Ласет в углу, только его собственное дыхание, только капли крови, падающие на каменный пол, отбивающие секунды. Он медленно поднял голову. Зелёные глаза горели в темноте — не как у отца, холодно и пусто, а как у Стеши. Как у той девушки, которая бросала бутылки и лечила животных. Как у Лили, которая не знала своей силы. Как у Веданы, которая ушла в человеческий мир, чтобы спасти себя и своего ребёнка.

— Я не один, — прошептал он, и голос его был твёрдым, как сталь. — Я не один, отец. Ты ошибаешься.

Он сжал кулаки, насколько позволяли цепи, и почувствовал, как магия внутри него — чистая, тёмная, неискажённая — начала пульсировать. Слабо. Едва заметно, как сердцебиение в глубине земли. Но она была. Она ждала.

— Ласет, — позвал он. — Ты слышишь меня?

Змей поднял голову. Его глаза блеснули, как два изумруда.

— Да, господин. Я здесь. Я с тобой.

— Я выйду отсюда, — сказал Артель, и голос его звучал твёрже, чем он сам ожидал. — Я найду их. И я остановлю отца. Это ещё не конец.

Он не знал, как. Не знал, когда. Но он знал одно — он не сдастся. Не здесь. Не сейчас.

Цепи звякнули, когда он дёрнулся, пытаясь освободить руки. Боль пронзила тело, и он зажмурился, чувствуя, как сознание плывёт. Но в голове уже зрела мысль. Опасная, безумная, но единственно возможная. Ему нужно было сбежать. И он сбежит. Даже если это будет его последним шагом.

А в Заозёрье, за тысячу километров от этой камеры, Стеша допивала чай и не знала, что на другом конце мира её троюродный брат умирает за то, чтобы защитить её. Она только чувствовала странное беспокойство. Лёгкое, как ветер, который коснулся её лица в открытое окно. И на мгновение она замерла, прислушиваясь.

— Что-то случилось? — спросила Лариса, заметив её лицо.

— Нет, — Стеша покачала головой. — Всё хорошо. Просто… показалось.

Но она не была уверена. За окном степь молчала. А в Изнанке фиолетовая луна светила на каменный пол, залитый кровью.

В замке Симар было холодно. Не той холодностью, что исходит от камня или сквозняков — другой. Древней. Она просачивалась сквозь стены, сквозь мраморные полы, сквозь саму ткань реальности, которая здесь, в Изнанке, была тоньше, чем в человеческом мире. Здесь время текло иначе, и прошлое не уходило — оно оставалось, дышало, жило своей собственной жизнью.

Тени ходили по коридорам. Они скользили бесшумно, почти невесомо, касаясь стен длинными пальцами, оставляя на них влажные следы, похожие на росу. Это были тени прошлых жертв. Тех, кто когда-то жил в этом замке, кто заключал договоры, кто предавал и был предан. Их лица были стёрты временем, превращены в пустоту. Только очертания — сгорбленные спины, протянутые руки, головы, опущенные в вечной мольбе.

Они не говорили. Они только шептали. Их шёпот был похож на шуршание сухих листьев, на скрип старого дерева, на голоса, которые слышат только те, кто готов слушать. Он проникал в уши, в самую глубину сознания, оставляя там следы невысказанных слов.

— Сила… больше силы… — шептали они. — Кровь… мы хотим крови… мы хотим платы за то, что было отнято…

Одна тень была безликой. Она не походила на остальных. Она не скользила, а плыла, оставляя за собой чёрный шлейф, который не рассеивался, а впитывался в стены, как чернила в бумагу. Она была жадна и опасна — чувствовалось в каждом её движении, в каждом тягучем вздохе. Она подползла к двери кабинета Равтеля и просочилась сквозь щель, как дым, как жидкая тьма.

Равтель сидел в своём кресле. Высоком, с тёмной резной спинкой, похожей на переплетённые драконьи хвосты, вырезанные из чёрного дуба. Перед ним стоял стол из того же дерева, заваленный свитками, картами и старыми книгами в кожаных переплётах, которые хранили память веков.

В правой руке он держал кубок. Золотой, тяжёлый, с чернением, инкрустированный рубинами — такой же, в который он выплёскивал свой гнев, когда слуги приносили плохие вести. Сейчас кубок был наполнен до краёв тёмной, густой жидкостью, похожей на вино, но это было не вино. Это была кровь. Кровь тех, кто осмелился перечить ему. Кровь магов, чьи тела теперь лежали в подземельях, а сила текла по его венам, делая его старше, сильнее, опаснее.