Александра Ушакова – САДОВОДЫ: Брошенные Миры. (страница 8)

Гадр спрыгнул с ящера и медленно пошёл к ней, отбросив шлем. Его лицо, беззащитное и прекрасное, было спокойно. Но в глазах горел голод. Не как у хищника к добыче. А как у ученого к редкому артефакту, как у коллекционера к единственному в своём роде экземпляру. Он протянул руку, касаясь её волос, цвета антрацита, блестящих на солнце, как вороново крыло.

— Тише, дикарка, — прошептал он, и его пальцы скользнули по её щеке, оставляя след — не боли, а унижения. — Твоя жизнь только начинается. Теперь ты часть великой истории. Моей истории.

Его люди скрутили её, заломив руки за спину, связал их веревкой, которая впилась в кожу. Кхат, оглушенный, в полубессознательном состоянии, поднял голову и увидел, как сестру увозят. Увидел, как Голда, истекающего кровью, волокут за ней. Увидел мертвые глаза родителей и Схика, смотрящие в небо, которое было таким же равнодушным, как и прежде. Он попытался встать, но ноги не слушались. Он попытался закричать, но в горле застрял ком. Остатки его племени, те, кто выжил, были уничтожены, разбежались, уведены в рабство. Континент, огромный и безжалостный, выл вокруг. В его груди, где раньше билось сердце брата-близнеца, теперь зияла пустота. Пустота, заполненная только одним чувством. Местью. И первым шагом к ней был этот беспомощный призрак из прошлого, которого ему нужно было спасти, чтобы найти путь к сестре. Он подполз к телу Голда, который был без сознания, и, собрав последние силы, перевернул его, проверяя, жив ли он. Его дыхание было слабым, но он дышал. Кхат поднял голову к небу, где два солнца, равнодушные и далёкие, смотрели на эту бойню, и поклялся. Поклялся, что вернет сестру. Поклялся, что отомстит. Поклялся, что этот день не будет забыт.

ГЛАВА 5: КРОВАВЫЙ РАССВЕТ НАД СТОЯНКОЙ

Битва на стоянке племени Рассветных длилась недолго. Она была жестокой, стремительной и беспощадной, как удар молнии, и когда она закончилась, на земле остались лежать тела тех, кто не успел убежать, не успел спрятаться, не успел даже понять, что смерть уже пришла за ними.

Кхат лежал среди обломков шатра, его тело было покрыто ранами, его дыхание было прерывистым и хриплым. Он чувствовал, как его кровь, тёплая и липкая, стекает по его рукам, как его мышцы, только что такие сильные и напряженные, становятся ватными и слабыми. Он попытался встать, но его ноги не слушались, и он упал на колени, глядя на то, что осталось от его мира.

Шатры горели. Их шкуры, пропитанные дымом и жиром, пылали ярким, оранжевым пламенем, которое поднималось к небу, смешиваясь с черным, едким дымом. В этом дыму, в этом огне, в этом хаосе он видел тела своих братьев, своих сестёр, своих друзей. Он видел Ати, чей череп был расколот ударом дубины, и его глаза, мёртвые и остекленевшие, смотрели в небо, как будто он искал там ответы на вопросы, которые не успел задать. Он видел Тхру, который лежал у догорающего костра, его тело было пронзено копьём, и его лицо было искажено гримасой ужаса и боли. Он видел мать и отца, лежащих у входа в шатёр, их руки были сцеплены, как будто они пытались защитить друг друга до последнего вздоха.

Он видел Схика. Старый шаман стоял на коленях в центре поляны, его грудь была пробита, и его глаза, мутные от старости, смотрели на мир с тем же спокойствием, с которым он смотрел на него всю жизнь. Он умирал, но в его глазах не было страха. Было только принятие. Принятие того, что его время пришло, что он сделал всё, что мог, и что теперь его дух, наконец, может отправиться в путешествие, которое он так долго откладывал.

И среди этого хаоса, среди этого дыма и огня, среди этих тел и этой крови, стоял Гадр. Он стоял, как хозяин, как победитель, как тот, кто пришёл, чтобы взять то, что считал своим. Его лицо было спокойным, почти мечтательным, и он смотрел на разрушение, которое он принёс, с удовлетворением, которое граничило с наслаждением. Он был молод, но в его глазах не было юности. Была только холодная, расчётливая жестокость, которая не знала границ.

— Увезите их, — сказал он, указывая на Фир и Голда. Его голос был низким, мелодичным, как шипение змеи, и в нём слышалась та же лёгкая, почти ласковая интонация, с которой он говорил о крови и смерти. — Девочку и призрака — в Тирагу. Остальных — добить. Я хочу, чтобы на этом месте не осталось ничего, что могло бы напомнить о том, что здесь когда-то была жизнь.

Его воины повиновались. Они подхватили Фир, которая была без сознания, и Голда, который был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и потащили их к ждущим зауролофам. Кхат, видя это, попытался встать, но его ноги не слушались, и он упал, чувствуя, как его тело, израненное и измученное, отказывается подчиняться. Он попытался закричать, но в горле застрял ком, и он не мог произнести ни звука. Он только смотрел, как сестру увозят, как её тело, хрупкое и беззащитное, исчезает вдали, среди дыма и огня.

И когда последние всадники Гадра скрылись за горизонтом, когда последний крик затих в лесу, наступила тишина. Тишина, которая была громче любого взрыва, тишина, которая давила на плечи, как тяжелый груз, тишина, в которой можно было услышать только стук собственного сердца и далекий, едва уловимый вой ветра, который, казалось, оплакивал всех, кто пал в этот день.

Кхат поднял голову. Он смотрел на небо, где два солнца, равнодушные и далёкие, продолжали свой путь, не обращая внимания на трагедию, которая разыгралась внизу. Он чувствовал, как его сердце, только что такое сильное и яростное, начинает затихать, как его мысли, только что такие чёткие и ясные, начинают путаться. Он чувствовал, как тьма, мягкая и убаюкивающая, начинает окутывать его сознание, обещая покой и забвение.

Но он не сдался. Он не мог сдаться. У него была клятва. Клятва, которую он дал себе, когда увидел, как увозят его сестру. Клятва, которую он дал себе, когда увидел мертвые глаза Схика. Клятва, которую он дал себе, когда почувствовал, как последняя искра его племени гаснет в его груди.

Он не умрёт. Он выживет. Он найдёт способ. Он отомстит.

Собрав остатки своих сил, он пополз по земле, оставляя за собой кровавый след. Он полз мимо тел своих друзей, мимо обломков шатров, мимо всего, что когда-то было его домом. Он полз к телу Голда, которое лежало неподалёку, неподвижное и безжизненное. Он подполз к нему и перевернул его на спину. Голос был слабым, но он дышал. Он был жив.

Кхат посмотрел на него, на этого призрака из прошлого, на этого человека, который принадлежал к другому миру, к той самой эпохе, которую его народ называл «временем богов». Он не знал, зачем этот человек здесь, не знал, какую роль он сыграет в его судьбе. Но он знал одно: этот человек нужен ему. Нужен, чтобы найти сестру. Нужен, чтобы понять, что произошло. Нужен, чтобы отомстить.

Он наклонился к его лицу и прошептал, его голос был хриплым и сломанным, но в нём звучала та же несгибаемая воля, которая была у него всегда:

— Ты будешь жить, призрак. Ты будешь жить, чтобы помочь мне. Я не дам тебе умереть. Я не дам умереть никому из нас. Мы выживем. Мы найдем их. И мы отомстим.

Он поднял голову и посмотрел на горизонт, туда, где исчезли всадники Гадра. Там, вдали, за бескрайним морем папоротникового леса, ждала Тирага. Чёрные башни, возвышающиеся над миром, как зубы гигантского хищника. Золотые клетки, в которых его сестра будет жить, как пленница, как игрушка, как ключ. Он чувствовал это. Чувствовал каждой клеткой своего тела.

Он встал. Его тело дрожало, его раны кровоточили, но он стоял. Он стоял, как скала, как утёс, который выдерживает натиск волн. Он стоял, и в его глазах горел огонь. Огонь, который не мог погасить ни ветер, ни дождь, ни время. Огонь мести.

Он посмотрел на Голда, который начинал приходить в себя, его глаза открывались, и в них был тот же страх и растерянность, которые были у него в первый момент пробуждения. Кхат протянул ему руку, свою огромную, сильную руку, покрытую шрамами и кровью.

— Вставай, призрак, — сказал он, и его голос был твёрдым, как камень. — Нам нужно идти. Мы не можем оставаться здесь. Они вернутся. Или придут другие. Мы должны уйти. Мы должны найти союзников. Мы должны вернуть мою сестру.

Голд посмотрел на него. Он видел в его глазах ту же решимость, которая была у него в момент, когда он сражался с Гадром. Он чувствовал, что этот человек не сдастся. Что он будет бороться до конца, даже если это будет стоить ему жизни. И он, чувствуя, как его собственное тело начинает оживать, как его мысли, только что такие запутанные и темные, начинают проясняться, кивнул.

— Я с тобой, — сказал он, и его голос был слабым, но в нём слышалась та же решимость, что и в голосе Кхата. — Я не знаю, что мы найдём. Я не знаю, сможем ли мы вернуть её. Но я пойду с тобой. Потому что другого выбора нет.

Они поднялись. Два изгоя, два выживших, два человека, которые потеряли всё, но не потеряли надежду. Они стояли среди руин своего мира, и их глаза смотрели в будущее, которое было тёмным и неопределенным, но которое обещало одно: месть. И они двинулись в путь.

ГЛАВА 6: ТИРАГА — ЧЁРНЫЕ БАШНИ И ЗОЛОТЫЕ КЛЕТКИ

Дорога в Тирагу была долгой и мучительной. Фир, связанная и без сознания, лежала на спине зауролофа, и её тело, хрупкое и беззащитное, покачивалось в такт шагам ящера. Она не знала, сколько прошло времени — часы, дни, недели. Она только чувствовала, как её тело, израненное и уставшее, медленно заживает, как её сознание, сначала темное и пустое, начинает проясняться, как её «дар», её связь с землёй, медленно возвращается к ней, наполняя её ощущениями, звуками, образами.