Александра Ушакова – САДОВОДЫ: Брошенные Миры. (страница 7)

Фир, подхватив Голда, который едва держался на ногах, последовала за ним. Она чувствовала, как его тело дрожит, как он пытается идти, но его мышцы еще не слушаются. Она поддерживала его, чувствуя, как его рука, холодная и слабая, сжимает её плечо, и как он пытается дышать, но его легкие, привыкшие к стерильному воздуху капсулы, не принимают этот густой, насыщенный кислородом воздух.

Они бежали через коридоры Лабиринта, и свет факела, который Фир держала в руке, отбрасывал дрожащие тени на стены, покрытые древними символами и изображениями. Они слышали звуки битвы — крики, лязг оружия, рёв ящеров, которые, как они знали, были боевыми животными врагов. Они чувствовали запах крови, который доносился с поверхности, и этот запах был густым и сладким, как мёд, и в нём слышалась смерть.

Голд, спотыкаясь, бежал за ней, и его разум, привыкший к тишине и покою, был переполнен образами, звуками, запахами, которые он не мог обработать. Он видел, как мир, который он знал, рассыпается на части, как реальность, которую он считал единственной, превращается в иллюзию. И он чувствовал, как его тело, слабое и чужое, отказывается слушаться, как его легкие горят, как его сердце бьётся в груди, как дикий зверь, рвущийся на свободу.

Они вырвались на поверхность в тот момент, когда солнечный свет, золотистый и ослепительный, ударил им в глаза. И они увидели ад.

Палаточный лагерь племени Рассветных был разрушен. Шатры горели, их шкуры, пропитанные дымом и жиром, пылали ярким, оранжевым пламенем, которое поднималось к небу, смешиваясь с черным, едким дымом. Люди бегали, кричали, падали, и на них нападали незнакомые воины, чьи тела были раскрашены синей глиной, изображавшей молнии и зубы.

Шестеро воинов племени Рассветных, включая Ати и Тхру, уже лежали мертвыми. Их тела были изрублены, раздавлены, растерзаны. Кровь, яркая и густая, смешивалась с грязью и листьями папоротников, образуя темные, вязкие лужи, которые впитывались в землю, как жертвенные дары. Ати лежал с расколотым черепом, его глаза были открыты, и в них застыло выражение удивления. Тхра был пронзен копьем, и его тело, изломанное и неестественно вывернутое, лежало у костра, который догорал, отбрасывая последние багровые отблески на его лицо.

Против них была целая орда. Два десятка рослых воинов, чьи тела были раскрашены синей глиной, восседали на прирученных утконосых ящерах. Зауролофы, огромные, неуклюжие на вид, но быстрые в атаке, били копытами, ломая кости, и их хвосты, как дубины, сметали всё на своём пути. Они были огромными, покрытыми костяными пластинами, и их глаза горели яростью, которая была не животной, а человеческой — это была ярость тех, кто пришел убивать.

А впереди, на кархародонтозавре — ящере, чья пасть могла проглотить человека целиком, — восседал Гадр.

Зверь был огромен, даже для своего вида. Его тело, покрытое чешуёй, которая переливалась всеми оттенками серого и зелёного, было мощным и мускулистым. Его морду покрывала маска из чеканного металла, с прорезями для глаз и ноздрей, из которых вырывался пар. На спине, в седле, укрепленном между спинными пластинами, сидел Гадр. Он был молод — лет двадцать, не больше, — но в его позе читалась власть, привыкшая к повиновению. Его тело было стройным и гибким, покрытым такими же синими узорами, как и у его воинов, и он не носил доспехов, только лёгкую кожаную тунику и штаны. Но его глаза, холодные и оценивающие, были страшнее любого оружия. В них была та особая, хищная жестокость, которая возникает только у тех, кто привык убивать не по необходимости, а по желанию.

Гадр был из племени Теней — тех, кто поклонялся не солнцу, а тому, что скрывалось в глубине Руин. Они не боялись технологий, они хотели их использовать. Они не искали гармонии с природой, они хотели подчинить её. И Гадр был их вождём — самым молодым и самым безжалостным за всю историю. Он не просто хотел власти — он хотел знания, той самой «крови бога», которая текла в жилах Фир. Он видел в ней не человека, а инструмент, ключ, который он должен был захватить, чтобы открыть двери, которые боги закрыли.

— Пророческие близнецы, — голос Гадра был низким, мелодичным, словно шипение змеи, обвивающей жертву. Он спрыгнул с ящера, и его движения были плавными, грациозными, как у кошки. — Какая честь. А это что? — его взгляд упал на Голда, и в нём вспыхнул интерес, животный, голодный. — Призрак сияющей эпохи? Живой? Как интересно. Ты, должно быть, тот самый ключ, который я искал. Ты откроешь мне двери, которые никто не мог открыть.

Кхат, пробившись сквозь строй врагов, встал между Гадром и своей сестрой. Его тело было покрыто кровью — своей и чужой, — и его глаза горели той самой яростью, которую Гадр так ценил и так боялся.

— Уходи! — проревел Кхат, и его голос был подобен грому, от которого задрожали листья на деревьях. — Это моя земля. Это моя семья. Ты не пройдёшь.

Он поднял копьё, и его тень, огромная и угрожающая, легла на землю перед кархародонтозавром. Ящер, почувствовав вызов, зарычал, и его рык был подобен грому, от которого задрожали листья на деревьях. Он пригнул голову, готовясь к атаке, но Гадр, усмехнувшись, положил руку на его шею, успокаивая.

— О, герой, — усмехнулся Гадр, и в его усмешке было что-то от хищника, играющего с добычей. — Я ценю храбрость. Особенно ту, что обречена. Такая храбрость делает историю... запоминающейся. Ты умрёшь, но твоя смерть будет красивой. Я расскажу о ней своим детям, когда буду править этим миром.

— Ты не будешь править этим миром, — ответил Кхат, и в его голосе была та же холодная, стальная уверенность, которая была у него всегда. — Ты умрёшь сегодня, Гадр. Твоя кровь будет питать землю, которую ты хотел поработить.

Он бросился вперёд, его копьё, заточенное и смертоносное, рассекало воздух. Но Гадр был быстрее. Он уклонился от удара, и его собственный клинок, длинный и изогнутый, как коготь ящера, описал дугу в воздухе, целясь в горло Кхата. Бой начался — яростный, жестокий, беспощадный.

Фир, видя, как её брат сражается с врагом, которого она не могла победить, чувствовала, как её сердце разрывается на части. Она хотела помочь ему, но она знала, что её сила не в бою. Её сила была в другом — в знании, в видении, в умении слышать то, что не слышат другие. И она знала, что сейчас, в этот момент, она должна использовать свой дар, чтобы спасти то, что ещё можно спасти.

Она закрыла глаза и сосредоточилась. Она слышала голос земли, который был слабее, чем раньше, но всё ещё звучал, как далёкий, умирающий крик. Она слышала голоса падающих воинов, их последние мысли, их молитвы. И она слышала голос Гадра — холодный, пустой, лишенный человечности. Она знала, что он ищет не просто власть, а ключ. Ключ к тому, что скрывалось в глубине Руин. Ключ, который был в ней.

Она открыла глаза и увидела Схика. Старый шаман, истекая кровью из раны в боку, поднялся во весь свой невеликий рост. Его лицо было белым, как береста, но в глазах горел огонь — огонь шамана, который видел больше, чем простой человек. В его руках дымилась связка трав, которые он собирал годами, готовясь к этому мгновению. Он знал, что этот день настанет, и он был готов. Он прокричал что-то на древнем языке, который понимали только духи, и швырнул дымящуюся связку под ноги кархародонтозавру. Трава, пропитанная соком ядовитых растений и порошком спящих грибов, взорвалась облаком едкого дыма. Зверь взревел, забился, взметнулся на дыбы, сбрасывая седоков. В хаосе мгновения Схик успел встретить взгляд Фир. Его глаза, мутные от старости, на миг стали ясными, как у юноши. И он кивнул. Один раз. Коротко. Живи. Помни. Не дай им забрать то, что мы хранили.

— Хватай девочку и призрака! Остальных — добить! — скомандовал Гадр, справляясь с ящером. Его голос был холодным и резким, как удар бича.

Кхат, видя, как к Фир скачут два всадника на зауролофах, с ревом бросился вперёд. Он сбил первого с ящера ударом плеча — хрустнули кости, человек упал, не успев вскрикнуть. Но второй накинул аркан на Фир. Веревка, сплетенная из сухожилий ящера, затянулась на её талии, и зауролоф, подчиняясь приказу всадника, рванул вперёд, волоча её по земле. Она вскрикнула, пытаясь ухватиться за камни, но её руки скользили, и она чувствовала, как её тело, слабое и беззащитное, бьётся о землю, оставляя на ней следы крови.

Голд, движимый инстинктом, который был сильнее разума, попытался схватить верёвку. Его пальцы, всё ещё онемевшие после разморозки, сомкнулись на скользкой поверхности, но его отшвырнуло ударом копья в плечо. Боль, острая и жгучая, пронзила тело, и он упал, теряя сознание. Его последним воспоминанием был крик Фир и хриплый, сломанный голос Кхата, который звал её имя.

— ГОЛД! — крикнула Фир, но её голос утонул в реве битвы.

Она увидела, как Кхат, пробивающийся к ней сквозь строй воинов, падает под ударом дубины. Его тело, такое сильное и могучее, согнулось, и он упал на колени, пытаясь подняться, но не в силах этого сделать. Увидела, как Схик, стоящий на коленях с пробитой грудью, всё еще пытается что-то прошептать — заклинание, проклятие, молитву. Видела, как мать и отец, которых она узнала по одежде, лежат неподвижно у шатра, и их кровь течёт вниз по склону, смешиваясь с кровью их народа. Видела, как мир, который она знала, рушится, как её семья, её племя, её жизнь умирают на её глазах, и она ничего не может с этим сделать.