Александра Ушакова – САДОВОДЫ: Брошенные Миры. (страница 6)

Ему снились звёздные корабли, разрезающие чёрную ткань космоса, их двигатели оставляли за собой светящиеся шлейфы, похожие на хвосты комет. Ему снились города, упирающиеся в облака, с башнями из стекла и стали, отражающими солнце, и парками, которые висели в воздухе, удерживаемые силовыми полями. Ему снилась тихая музыка, которая лилась из ниоткуда, обволакивая, успокаивая, создавая иллюзию покоя, который он потерял навсегда.

А потом была вспышка. Вспышка, что окрасила небо в ядовито-зелёный цвет, когда системы корабля закричали, а потом замолкли навсегда. Он помнил этот цвет — цвет смерти, цвет конца, цвет того мгновения, когда цивилизация, которая строилась тысячелетиями, рухнула за считанные секунды. Он помнил, как его тело, ещё живое, но уже обречённое, было погружено в холод, в темноту, в тишину. И он помнил, как его сознание, последнее, что осталось от него, погрузилось в сон, который должен был длиться вечность.

Потом была тишина. Тишина, пришедшая на смену гулу цивилизации, — такая полная, что он слышал, как бьётся его собственное сердце в криогенной капсуле. Или ему это только казалось? В этом сне, который был и явью, он не мог отличить реальность от иллюзии, своё тело от внешнего мира. Он был заперт в себе, и единственным звуком, который он слышал, был ритмичный, монотонный гул машин, поддерживающих его жизнь. Он не знал, сколько прошло времени. Это могла быть минута, год, тысячелетие. Время потеряло смысл, стало просто ещё одной иллюзией, которая не имела значения в этом застывшем, неподвижном существовании.

Он вспомнил последние минуты перед сном. Он был молодым инженером на «Ковчеге-7», одном из множества кораблей, которые должны были спасти человечество. Катаклизм — они не знали, что это было, — уничтожал планету, и они бежали, надеясь найти убежище, новый дом, новую надежду. Он помнил, как его руки, ещё тёплые, дрожали над панелью управления, когда он вводил последние команды, погружая себя и других в спасительный сон. Он помнил, как его коллеги, их лица были бледны и испуганы, прощались с ним, с миром, который они покидали, с надеждой, которая была последним, что у них осталось.

Но что-то пошло не так. Корабль был повреждён, экипаж погиб, и только резервные криокапсулы, рассчитанные на долгое хранение, сохранили несколько жизней. Его — одну из них. Он не знал, сколько их выжило, и не знал, выжил ли кто-то ещё. Он был один, запертый в этом металлическом коконе, плывущий в бесконечности, и время для него остановилось.

Его веки вздрогнули. Система жизнеобеспечения, питаемая геотермальным теплом, которое не иссякало тысячелетиями, выдала последний, отчаянный импульс. Капсула зашипела, откачивая криогенную жидкость, и стекло, закрывавшее его от мира, медленно поднялось. Сначала он увидел свет — яркий, резкий, болезненный, который резал глаза, привыкшие к темноте. Он зажмурился, пытаясь защититься от него, и почувствовал, как его тело, окоченевшее и чужое, начинает оттаивать. Кровь, холодная и густая, начала течь по венам, и каждая клетка его тела кричала от боли, от возвращения к жизни.

Он упал на колени, кашляя, задыхаясь. Его лёгкие, не работавшие так долго, что время перестало иметь значение, горели от непривычно насыщенного кислородом воздуха. Каждый вдох был как глоток огня, и он сжимал край капсулы, чувствуя холод металла под пальцами, и пытался сфокусировать взгляд. Его тело дрожало, мышцы были слабыми и непослушными, и он чувствовал, как его желудок сжимается от тошноты, которую вызывала эта внезапная, невыносимая жизнь.

Перед ним стояли два силуэта. Сначала они были просто размытыми пятнами, дрожащими в его ещё не привыкшем к свету зрении. Но постепенно его глаза адаптировались, и он увидел их.

Один был гигантом — человек-гора, с плечами, которые могли выдержать вес быка, с руками, покрытыми шрамами, которые рассказывали истории битв с существами, не существовавшими в его мире. Он был одет в шкуры, грубые и пропахшие дымом, и на его груди висел амулет из зуба какого-то неведомого хищника. Его лицо было жёстким, с высокими скулами и глубоко посаженными тёмными глазами, которые смотрели на Голда с настороженностью и любопытством, которые он не мог понять.

Второй был стройным, почти невесомым — женщина с золотыми глазами, которые горели в темноте, как угли. Её лицо было красивым, но не той красотой, которую он знал, а другой, дикой, неукротимой, как сама природа. На её коже, смуглой и огрубевшей от солнца и ветра, были нанесены татуировки — сложные, изящные узоры, которые, казалось, двигались, когда она дышала. Её одежда была сшита из шкур, таких же грубых, как у гиганта, но на ней висели амулеты из металла и стекла, которые поблескивали в свете его капсулы.

Они смотрели на него с ужасом и благоговением. Они не знали, кто он, но чувствовали, что он — нечто большее, чем просто человек. Их кожа, смуглая и огрубевшая от солнца и ветра, была покрыта ритуальными шрамами, которые рассказывали истории их жизни. Их одежды были сшиты из шкур, пропитанных дымом и кровью, и их оружие — копья с каменными наконечниками, дубины, костяные ножи — было примитивным и смертоносным одновременно. Всё это было из мира, который он знал только по голографическим реконструкциям, по музейным экспонатам, которые считал вымершими миллионы лет назад.

— Кто... вы? — хрипло выдавил Голд. Его язык был архаичен — язык, на котором говорили за тысячу лет до Катаклизма, но корни слов, древние и устойчивые, ещё можно было понять. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, которые казались ему чужими и неправильными. Его горло болело, губы потрескались, и каждое слово давалось с трудом, как будто он учился говорить заново. — Я... человек. Кажется... последний.

— Мы — Дети Рассвета, — ответила женщина. Её голос, чистый и твердый, поразил его. В нём не было страха, только настороженность и — странно — какая-то странная, почти материнская забота. Она смотрела на него не как на врага или бога, а как на потерянного, запутавшегося ребёнка, который нуждается в помощи. — А ты кто? Дух руин? Ты пришёл из земли? Мы слышали голос, который звал нас. Это был ты?

— Я... — Голд попытался встать, но его ноги подкосились, и он снова упал на колени. Его тело сотрясала дрожь — последствие разморозки, когда кровь, слишком долго бывшая холодной, начинала снова течь по венам, причиняя боль, которая была острее, чем любая рана. — Я был в этом... в этом ящике. Я спал. Так долго... Я не знаю, сколько прошло времени. Я не знаю, что случилось с миром. С моим миром.

Он поднял голову и посмотрел на них. Они стояли, не приближаясь, и их глаза, темные и золотые, смотрели на него с тем же недоверием и ужасом, с каким он смотрел на них. Он знал теорию: криокапсулы, колонизация, возрождение человечества. Но теория и реальность были разными вещами. Реальность была здесь, перед ним, в виде двух дикарей с копьями, которые смотрели на него как на бога или демона. Он попытался вспомнить, что он знал о Земле до Катаклизма, но его память была пустой, как выжженная пустыня. Он помнил только своё имя, свою профессию и чувство ужаса, которое сопровождало его в последние мгновения перед сном.

Кхат и Фир переглянулись. Они чувствовали его растерянность, его страх, его беспомощность. Фир, сквозь свою связь с землёй, ощущала в нём слабый, едва уловимый отголосок той же энергии, что пульсировала в Руинах. Он был частью Старого Мира, и его пробуждение было не случайностью. Он был послан.

— Ты не дух, — сказала Фир, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Ты — человек. Как мы. Но ты пришёл из времени, которое мы не знаем. Ты — тот, кто спал, пока мир умирал и рождался заново.

— Что вы знаете о моем мире? — спросил Голд, и его голос дрожал. — Что случилось после Катаклизма? Выжил ли кто-то ещё? Есть ли города? Корабли? Люди, как я?

— Мы знаем только то, что нам рассказали духи, — ответила Фир, и её взгляд стал задумчивым. — Мы знаем, что Старый Мир погиб в огне. Что боги покинули землю. Что технологии, которые они нам оставили, стали магией, которую мы не понимаем. Мы знаем, что ты — часть этого. Что ты — ключ, который должен открыть дверь. Но мы не знаем, что за дверью. И мы не знаем, что будет, когда мы её откроем.

В этот момент мир снаружи вздрогнул. Гул, низкий и протяжный, пронзил тишину Лабиринта. Это был не рев зверя — это был звук рога. Боевого рога, сделанного из бивня мамонта, — звук, который Кхат знал с детства, но который сейчас, в этом месте, звучал как похоронный плач. Этот звук был сигналом тревоги, призывом к оружию, и он не сулил ничего хорошего.

И следом — крики. Знакомые крики их племени. Крики ужаса и боя. Они доносились с поверхности, с той стороны, откуда они пришли, и в них была такая боль, такое отчаяние, что у Фир перехватило дыхание.

— Племя! — Кхат развернулся, и его лицо, за мгновение до этого сосредоточенное и спокойное, исказилось яростью. — Напали!

Он бросился к выходу, как разъярённый трицератопс, сметающий всё на своём пути. Его тело, только что расслабленное, теперь было натянуто как тетива, и в его движениях была та особая, животная грация, которая приходит только к тем, кто сражается не за победу, а за выживание. Он не обернулся, не бросил взгляда на сестру, не сказал ни слова. Он просто исчез в темноте коридора, и его шаги, тяжёлые и быстрые, затихли вдали.