Александра Ушакова – САДОВОДЫ: Брошенные Миры. (страница 11)

— Мы не сможем остановить его в одиночку, — сказал Голд, и его голос был спокойным, но в нем слышалась та же решимость, что и у Кхата. — Нам нужны союзники. Люди, которые знают эти земли, которые могут сражаться. Ты говорил о степняках...

— Дети Ветра, — кивнул Кхат, и в его голосе появилась новая нотка. — Они никому не подчиняются. Они живут по своим законам, они поклоняются своим богам, они не признают власти Гадра. Но они не любят чужаков. Они убьют нас, если мы подойдем слишком близко. Они не верят в слова — они верят в силу. Они верят в кровь и огонь. И если мы хотим, чтобы они нас услышали, мы должны доказать, что мы достойны их внимания.

— Тогда нам нужно предложить им то, что они не смогут отвергнуть, — сказал Голд, и в его глазах зажглась искра. Искра надежды. Искра плана. — Нам нужно предложить им знание. Знание, которое может сделать их сильнее. Знание, которое может помочь им выжить в этом мире. Знание, которое я могу им дать.

Кхат посмотрел на него, и в его глазах, темных и глубоких, зажглось что-то новое. Не недоверие, не страх, а... надежда. Надежда, которая была такой слабой и хрупкой, но которая все еще горела. Он знал, что этот человек, этот призрак из прошлого, может быть их спасением. Может быть тем, кто приведет их к победе. Может быть тем, кто поможет ему вернуть сестру.

— Тогда мы идем в степь, — сказал он, и его голос был твердым, как сталь. — Мы найдем Детей Ветра. И мы предложим им наш союз.

ГЛАВА 8: СТЕПЬ, ГДЕ ВЕТЕР ГОВОРИТ НА ЯЗЫКЕ КРОВИ

Кхат и Голд пересекли предгорья и вышли в бескрайнюю степь. Это был мир, который невозможно было описать словами, мир, который был старше, чем любая цивилизация, и который хранил в себе тайны, которые никто не мог разгадать.

Трава, серебристая полынь и ковыль, колыхалась под ветром, создавая иллюзию моря — бесконечного, безбрежного, которое уходило до самого горизонта и сливалось с небом. Это море было живым, дышащим, шепчущим. Каждая травинка, каждый стебель, каждый лист были частью этого шепота, и когда ветер пробегал по степи, он нес с собой истории, которые не были записаны ни в одной книге. Истории о битвах, о любви, о смерти, о возрождении. Истории, которые знала только степь и те, кто умел слушать.

Солнце, яростное и беспощадное, выжигало все, что не могло спрятаться в тени. Его лучи были острыми, как иглы, и они пронзали кожу, оставляя на ней следы, которые не заживали днями. Воздух звенел от криков птеродактилей, которые кружили высоко в небе, высматривая добычу, и от топота огромных стад цератопсов, которые двигались на юг, к сезонным пастбищам. Земля дрожала под их ногами, и этот дрожь, глубокая и ритмичная, была как пульс самой планеты, как ее дыхание, как ее голос.

Здесь, в степи, Кхат чувствовал себя чужим. Он вырос в лесу, где каждый шаг нужно было проверять, где опасность могла скрываться за каждым деревом. Здесь же опасность была видна за много миль, но это не делало ее менее страшной. Он видел, как вдали, на горизонте, поднимались столбы пыли, как стаи хищников кружили над добычей, как земля, сухая и потрескавшаяся, ждала дождя, который не приходил годами. Он чувствовал, что этот мир не прощает слабости, что только сильные и быстрые могут выжить здесь, и что он должен быть готов к тому, чтобы показать свою силу.

— Их называют «Ундэрн Чоно» — Дети Небесного Волка, — сказал Кхат, указывая на дымок далекого стойбища. Его голос был низким и напряженным, и в нем слышалась та же настороженность, которая была у него с детства. — Они не любят чужаков. Они верят, что чужаки приносят несчастье, что они отравляют землю и крадут души их предков. Твой план должен быть безупречным. Если мы ошибемся, они убьют нас. Не спросив, не выслушав, не дав шанса.

План Голда был безумен. Но в этом мире, где сила решала все, безумие иногда было единственным способом выжить. Он знал, что слова не имеют значения для Детей Ветра. Они верят только в дела, в поступки, в то, что можно увидеть и потрогать. И он знал, что единственный способ заставить их слушать — показать им, что он может быть полезен. Что он может дать им то, чего у них нет. Что он может сделать их сильнее.

Они намеренно спугнули стадо цератопсов. Три десятка огромных, рогатых ящеров, приведенных в ярость криками и запахом человека, рванули вперед, ломая кусты, поднимая тучи пыли. Они неслись прямо на стойбище, и Кхат, стоя на вершине холма, видел, как всадники на ящерах-велоцирапторах — низкорослых, но невероятно быстрых — вылетают навстречу стаду, пытаясь его отогнать. Воины Детей Ветра были искусны в своем деле. Они двигались как единое целое, их копья сверкали на солнце, и через несколько минут стадо, обезумевшее от боли и страха, изменило направление и унеслось прочь.

Но Кхат и Голд уже были окружены. Всадники на велоцирапторах — ящерах, похожих на гигантских страусов, но с пастями, полными зубов, — сомкнули кольцо. Их лица, покрытые татуировками, были непроницаемы. Копья, направленные на чужаков, были остры, как иглы, и их наконечники, сделанные из обсидиана и кости, блестели на солнце, обещая смерть.

Кхат, вместо того чтобы драться, опустил оружие. Его руки, огромные и сильные, медленно разжались, и копье упало на землю. Это был жест, который понимали все воины этого мира: я не хочу вражды. Я пришел с миром. Я пришел, чтобы говорить.

— Мы принесли весть о Тени, что движется с юга! — прокричал он на языке жестов и обрывков слов, которым учил его Схик. — Тень, которая пожирает степи! Тень, которая не знает пощады! Тень, которая придет за вами, если вы не будете готовы!

Воины переглянулись. Их предводитель, молодой мужчина с лицом, изрезанным шрамами от когтей ящера, что-то сказал на своем гортанном языке. Кхат не понял слов, но понял жест: следуйте за нами. Мы отведем вас к хану. Он будет решать вашу судьбу.

Хан Борху сидел на троне из спинных позвонков титанозавра. Это был старик, но старик, в котором чувствовалась сила. Его тело, покрытое шрамами и татуировками, было жилистым и крепким, его глаза, узкие и пронзительные, смотрели на чужаков с холодным любопытством хищника, который решает, стоит ли тратить силы на охоту. Его волосы, седые и длинные, были заплетены в косы, украшенные перьями и костями, и на его груди висел амулет — зуб огромного хищника, который, как говорили, он убил голыми руками.

Вокруг него, на шкурах и циновках, сидели старейшины племени. Их лица были покрыты татуировками, рассказывавшими истории побед и потерь. В углу шатра, окутанная дымом благовоний, сидела старуха с глазами цвета обсидиана — шаманка, чья сила, как говорили, могла остановить стадо мамонтов. Она смотрела на чужаков с тем же любопытством, что и хан, но в ее взгляде было что-то еще. Что-то, что Кхат не мог понять. Что-то, что было похоже на узнавание.

Кхат и Голд стояли перед ханом, и Кхат чувствовал, как его спина покрывается потом. Он сражался с ящерами-убийцами, выходил живым из схваток, где шансов не было. Но здесь, в этом шатре, среди этих людей, он чувствовал себя добычей. Он чувствовал, что его жизнь висит на волоске, что одно неверное слово, один неверный жест могут стать его смертным приговором.

— Тирага — муравейник, — презрительно сказал Борху, и его голос был подобен скрежету камней. — Они ползают по земле. Мы летим по ветру. Что нам до них? Что нам до их войн и их амбиций? Мы не боимся их. Мы не боимся никого.

— Они не ползают, — голос Голда прозвучал неожиданно твердо. Все вздрогнули, услышав чистую, древнюю речь, которую здесь, в степи, считали языком духов. Он шагнул вперед, и его худое, бледное лицо, освещенное огнем очага, казалось лицом призрака, лицом того, кто пришел из другого мира, чтобы предупредить их о грядущей беде.

— Они строят дороги. Каменные дороги для своих армий. Они вырубают леса для своих крепостей. Их голод — это голод огня, что пожирает степь, чтобы было видно дальше. Скоро они увидят вас. А когда они увидят, они придут. И тогда ваша скорость, ваша сила, ваше искусство — все это станет пылью под ногами их ящеров. Они не будут сражаться с вами честно. Они будут уничтожать вас, как уничтожают все, что стоит на их пути.

Он достал из рюкзака, сшитого из гидроизоляционной ткани его криокапсулы, планшет. Батарея была разряжена, но кремниевая пыль, оставшаяся на экране после тысячелетий, под лучами солнца, пробивающимися сквозь полог шатра, на мгновение оживила его. Экран вспыхнул. На нем появилась карта — спутниковая, трехмерная, с четко видимыми горами, реками, лесами. И с юга на степь наползала цифровая тень, помеченная меткой «Тирага». Эта тень была не просто угрозой — она была предсказанием, предзнаменованием, обещанием того, что грядет.

Шаманка ахнула и отпрянула. Ее глаза, мутные от старости, расширились, и в них зажглась искра древнего страха. Она видела это раньше. В своих видениях. В своих снах. Она знала, что эта тень придет, но она не знала, когда. И теперь она видела ее здесь, перед собой, и ее сердце, старое и уставшее, забилось быстрее.

— Он говорит с духами железа! — прошептала она, и ее голос дрожал. — Он — Вечный Скиталец из легенд! Тот, кто приходит, когда мир стоит на краю гибели! Тот, кто приносит знание и смерть одновременно!