Александра Ушакова – Мир Тьмы. Теневой мир - 6 (страница 3)

Она попыталась пошевелиться.

Рука — левая — дёрнулась, послушная, но странно лёгкая. Ласир подняла её перед лицом и замерла.

Это была не её рука.

Слишком белая. Слишком гладкая. Без шрамов. Без родинок. Без созвездия Ориона на тыльной стороне ладони. Вместо этого — швы. Тонкие, едва заметные, идущие по сгибам, по суставам, по тому месту, где кисть переходила в запястье. Кожа была не живой — она была сшита. Из кусочков. Как лоскутное одеяло.

— Что... — прошептала Ласир.

Голос был чужим. Механическим. С лёгкой металлической ноткой, как у динамика, через который передают сигнал.

Она попыталась сесть.

Не получилось.

Тело не слушалось — не потому, что было ранено. Потому что оно было собрано неправильно. Ласир чувствовала: её ноги — там, где должны быть руки. Её руки — там, где должны быть ноги. Внутренности перемешаны. Позвоночник перекручен.

Она лежала на мостовой, глядя на чужую руку, и медленно, очень медленно понимала: она не в своём теле. Она в теле кого-то другого. Или чего-то другого.

Гул приблизился.

Стригим — машина на магнитной подвеске, похожая на чёрную стрекозу с затемнёнными стёклами — затормозил в метре от её головы. Воздух загудел сильнее, и Ласир почувствовала, как её волосы — не её, чужие, длинные и седые — зашевелились от статического электричества.

Из машины вышел мужчина.

Крупный. Грузный. В дорогом пальто, под которым виднелся бронежилет. Лицо красное — от холода или от злости. Он обошёл стригим, остановился, глядя на то, что осталось от Ласир, и выругался.

— Чёртова кукла.

Он наклонился, разглядывая вмятину на капоте. Глубокая. Металл погнулся, краска облезла. Ласир увидела это с земли — странный угол обзора, смещённый, будто камера слежения сломалась.

— Такую вмятину оставила, — мужчина сплюнул на мостовую. — Где твой хозяин?

Ласир открыла рот, чтобы ответить, что у неё нет хозяина, что она — Ласир Хал, биоинженер, что её сжало в точку давлением звезды, что она не должна быть здесь, в этом теле, на этой мостовой.

Но из горла вырвалось другое.

— Хозяйка в магазине.

Голос был механическим, плоским, без интонаций. Но слова — не её. Ласир не выбирала их. Они пришли сами, как рефлекс. Как команда, вшитая в этот чужой мозг.

Мужчина нахмурился.

— В каком?

Он нагнулся, схватил её за волосы — длинные, седые, собранные в когда-то аккуратный пучок, а теперь растрёпанные и грязные — и приподнял. Ласир увидела остатки своего тела. Рука — справа. Нога — слева. Туловище — посередине, расколотое, как яйцо. А чуть дальше, уже на проезжей части, часть бедра, оторванная по самую кость.

Её новое тело было куклой.

Она поняла это окончательно, когда мужчина спросил:

— Ну? Я жду.

И её уцелевшая рука — левая, та, которую она рассматривала минуту назад — поднялась сама собой и указала на вывеску через дорогу.

«Чёрная ведьма».

Магазин кожгалантереи.

Кожа. Галантерея. Смерть, перешитая в ремесло.

Ласир не знала этого места. Не знала этого мира. Но тело, в котором она оказалась, знало. Оно жило здесь. Принадлежало кому-то. Любило. Страдало. Умирало.

И теперь — умерло окончательно.

Дверь магазина открылась.

Скрип — противный, ржавый, как будто петли не смазывали сто лет. Из темноты выбежала женщина. Приземистая, сгорбленная, с седыми волосами, собранными в такой же пучок, как у куклы. Она была старой — настолько старой, что возраст потерял смысл, превратившись просто в «много». Её лицо было изрезано морщинами, руки тряслись, глаза — красные, опухшие — смотрели на разбросанные части тела с такой болью, что у Ласир защемило в груди.

— Доченька, — прошептала старуха. — Доченька, доченька...

Она упала на колени прямо в лужу крови, начала собирать куски — руку, ногу, часть туловища, — прижимать их к себе, гладить мёртвую кожу, плакать.

— Моя доченька... моя девочка...

Мужчина в пальто поморщился.

— Эй, старая, — он кинул голову куклы — Ласир почувствовала, как мир перевернулся, как она пролетела три метра и приземлилась в чьи-то дрожащие руки. — Твоя «доченька» помяла мою машину.

Старуха не ответила. Она смотрела на лицо куклы — стеклянные глаза, неподвижные, пустые, губы, сомкнутые в тонкую линию, щёки, на которых выцвел румянец. Она гладила эти щёки, шептала что-то, и слёзы капали прямо на фартук её платья — старого, чёрного, в заплатках.

— Она тебя не слышит, — раздался голос с порога.

Ласир увидела её.

Эльфийка.

Она стояла в дверях «Чёрной ведьмы», прислонившись плечом к косяку. Высокая — выше старухи на голову, выше мужчины в пальто почти на полголовы. Заострённые уши торчали из-под коротких чёрных волос, глаза — янтарные, с вертикальным зрачком, как у кошки или змеи — смотрели на происходящее с ленивым, почти скучающим интересом.

На руках у неё были техно-перчатки — тонкие, из чёрной ткани, с мерцающими зелёными узорами, которые переливались при каждом движении. Такие перчатки Ласир видела только в концепт-артах будущего. В её мире они не существовали. Здесь — были реальностью.

— Она вообще никого не замечает, кроме неё, — эльфийка кивнула на старуху. — И никогда не замечала. Даже когда была живой.

Она спустилась по каменным ступеням — легко, почти танцуя — и подошла к машине. Провела пальцами по вмятине. Зелёные узоры на перчатках вспыхнули, загудели. Щёлкнула пальцами.

Возникла панель.

Голографическая. Прозрачная. С мигающими символами, которых Ласир не узнала — не китайский, не арабский, не иероглифы. Магические руны. Она видела такие только в играх и фэнтези-книгах. Здесь они были настоящими.

Эльфийка прошлась пальцами по панели — быстрыми, точными движениями. Металл под её руками застонал, заскрипел — и выровнялся. Вмятина исчезла, как будто её никогда не было. Краска восстановилась. Даже грязь смылась.

— Всё, лети отсюда, — эльфийка отряхнула руки. Зелёная пыль посыпалась на мостовую. — Пока её сын не пришёл. А то голову оторвёт.

Мужчина в пальто набычился.

— Ты хоть знаешь, кто я...

— Я не знаю, кто ты, — эльфийка остановила его жестом. Обычным. Не магическим. Но мужчина замер — как вкопанный. — А вот её сын — Чёрный Картак. Жнец правительства. Приходит по приказу. Уничтожает по приказу. Тебе оно надо?

Лицо мужчины изменилось. Бледность разлилась по щекам, губы сжались, глаза расширились. Он сделал шаг назад, потом другой.

— Извините, — сказал он, обращаясь к старухе. — Извините... я не знал...

Он сел в стригим и уехал. Гул стих. Тишина опустилась на улицу — тяжёлая, плотная, как туман на тропе.

Ласир лежала в руках у старухи, смотрела на небо — серое, низкое, без солнца — и ждала.

Эльфийка подошла к ней. Наклонилась. Янтарные глаза вгляделись в стеклянные зрачки куклы.

— Я всё починю, мадам Линь, — сказала она мягко. — Как новая будет. Бесплатно, конечно.

— Доченька, — прошептала старуха и сложила руки на фартуке.

Она не смотрела на эльфийку. Она смотрела на лицо куклы. На чужие черты, которые стали родными за долгие годы.

Ласир закрыла глаза.

И провалилась в темноту.