Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 42)
Эльф поднялся, отряхиваясь, его лицо было красным от ярости. Он хотел что-то сказать, но я шагнул между ними, вставая перед Розой, как щит.
— Довольно, — сказал я, и мой голос был холоден, как лед в зимнюю ночь. — Ты не имеешь права трогать ее. Она — часть нашей команды, часть нашей семьи. И я не позволю тебе оскорблять ее, ни словом, ни делом.
Эльф посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула ненависть, глубокая и древняя. Но он промолчал, развернулся и ушел, его шаги были резкими и злыми, оставляя за собой грязные следы на сырой земле.
Роза стояла неподвижно, ее плечи дрожали, хотя она пыталась их удержать. Я подошел к ней и положил руку на плечо, чувствуя, как оно напряжено, как под кожей бьется жилка.
— Ты в порядке? — спросил я, и мой голос был мягок.
— Я в порядке, — ответила она, но я видел, что она дрожит, что в ее глазах — не пролитые слезы. — Я просто... я просто ненавижу их. Всех их. Этих чистокровных эльфов, которые считают себя лучше всех, которые смотрят на меня, как на грязь под ногами.
— Ты сильнее их, — сказал я, и в моем голосе была уверенность, которой я сам не ожидал. — Ты прошла через то, что им и не снилось. Ты — воин. Ты — герой. Ты — та, кто сражается за правду, а не за титулы.
Она подняла голову и посмотрела на меня. В ее глазах, глубоких и усталых, блестели слезы, которые она не могла сдержать.
— Ты правда так думаешь? — спросила она, и ее голос дрогнул.
— Я знаю это, — ответил я. — И я буду рядом, Роза. Что бы ни случилось. Ты не одна.
Она кивнула, и я увидел, как ее плечи расправляются, как в ее глазах, сквозь слезы, загорается тот стальной, несгибаемый огонь, который я так любил в ней.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Мне нужно собраться.
Она вошла в палатку, и я остался стоять у входа, чувствуя, как гнев все еще бурлит в моей крови, как ненависть к этой древней, чванливой спеси сжигает меня изнутри.
Через час мы уже двигались к горам. Отряд выстроился в длинную колонну, и мы ехали через серые, покрытые мхом и лишайником скалы, где ветер, пронизывающий и холодный, носил обрывки тумана, как призрачные саваны. Впереди нас ждали драконы. Позади — прошлое.
Роза ехала рядом со мной, и я чувствовал, что она все еще взволнована, но в ее глазах, устремленных вперед, горела та стальная, несгибаемая решимость, которую я видел в ней с самого начала, когда мы только встретились в башне Глеотхайна.
Я не видел, как эльф, тот самый, что оскорблял ее, подошел к ее лошади, когда она на мгновение отвернулась, чтобы поправить подпругу. Я не видел, как он, с ловкостью, которую трудно было заподозрить в аристократе, сунул в ее седельную сумку небольшую, изящную диадему из светлого, полированного металла с мерцающим, голубым камнем в центре. Но я почувствовал что-то странное, какое-то шевеление в воздухе, холодок, пробежавший по спине.
Я обернулся, но никого не увидел. Только седой, сгорбленный эльф исчезал в клубах утреннего тумана, как призрак, как дурной сон.
Мы ехали дальше, и я смотрел на Розу, которая не подозревала о том, что у нее в сумке лежит подарок, о котором она не просила и который мог оказаться ловушкой.
— Что-то не так? — спросила она, заметив мой взгляд.
— Все в порядке, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто думаю о том, что нас ждет впереди.
Она улыбнулась, и в этой улыбке, несмотря на усталость и пережитую боль, была теплота.
— Мы справимся, — сказала она. — Мы всегда справлялись.
Я кивнул, чувствуя, как ее слова оседают в моей душе. Мы ехали дальше, к драконам, к испытаниям, к будущему.
И я знал, что мы будем вместе. До самого конца.
Глава 18: Путь в небесах
Отвесная стена поднималась перед нами, уходя в низкие, свинцовые тучи, которые, казалось, давили на мир своей бесконечной тяжестью. Она была гладкой, как стекло, но в то же время шершавой, как наждак, покрытой тысячами мелких трещин и выступов, за которые можно было зацепиться. Драконьи горы не дарили легких путей — они испытывали на прочность каждого, кто осмеливался бросить им вызов, и эта проверка была жестче любого боя.
Магия здесь умирала. Я чувствовал это как ледяной холод в груди, как пустоту там, где раньше пульсировала сила, как тишину там, где всегда звучал голос моей крови. Молнии, которые всегда были продолжением моей воли, частью моего естества, теперь молчали, и я чувствовал себя обнаженным, как меч без рукояти, как птица без крыльев. Хуже всего было то, что клятва на запястье тоже притихла, став лишь бледным, почти невидимым узором на коже, словно спящая змея, свернувшаяся в клубок.
— Магия не работает, — сказал Глеотхайн, и в его голосе я услышал тревогу, которую он тщательно старался скрыть за маской спокойствия. — Драконы не любят, когда кто-то пытается использовать чужие силы на их территории. Это их дом, их правила. Придется полагаться только на себя, только на свои руки и ноги.
— Чудесно, — проворчал Рикус, глядя на отвесную, уходящую в небо стену. Его огромные руки сжались в кулаки. — Просто чудесно. Я думал, мы хотя бы немного отдохнем.
Мы начали подъем.
Первые метры дались легко, хотя я и чувствовал, как непривычно тяжело двигаться без магии, без той внутренней поддержки, к которой я привык за долгие годы. Мои руки, привыкшие к заклинаниям и молниям, теперь цеплялись за холодный, шершавый камень, и я чувствовал, как острые края впиваются в ладони, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Но я не мог остановиться. Я не мог сдаться. Слишком многое зависело от этого подъема.
Тельма шла впереди, и ее сила и выносливость, врожденные, звериные, были впечатляющими. Она карабкалась по скале, как горный козел, находя опору там, где другие видели только гладкую стену. Но даже она дышала тяжело, и я видел, как ее мускулистые руки дрожат от напряжения. Роза закрепляла веревки, вбивая стальные крюки в трещины, и ее движения были точными, отточенными, но даже в них чувствовалась усталость. Гасмель и Алмерик помогали Сириль, которая была слишком слаба, чтобы ползти самостоятельно, — ее тонкие, хрупкие руки дрожали, когда она цеплялась за камни. Гертеймах держался позади, его глаза были закрыты, и он что-то тихо шептал — возможно, молитву, возможно, обращался к тем, кого уже не было.
Веревки скрипели, натягиваясь до предела, крюки срывались, оставляя глубокие царапины на камнях, и каждый раз, когда это случалось, у меня сердце уходило в пятки. Где-то внизу, далеко под нами, клубился серый, густой туман, скрывая пропасть, и если кто-то сорвется, он разобьется насмерть. Мы все знали это.
На середине подъема один из крюков сорвался. Гасмель, который нес самый тяжелый груз — свой молот и запас провизии, — пошатнулся и едва не упал, его ноги соскользнули с узкого выступа. Я успел схватить его за руку, и мы застыли на мгновение, балансируя на грани, чувствуя, как ветер пытается сорвать нас вниз.
— Держись! — крикнул я, и мои пальцы, уже окровавленные, впились в его запястье с такой силой, что побелели суставы. — Я держу тебя!
— Ты... почти уронил меня! — прорычал гном, но в его голосе, несмотря на гнев, была благодарность, которую он не мог скрыть.
Я помог ему найти опору, вбить новый крюк в скалу, и мы продолжили подъем. Мои руки были в крови. Ногти сломаны, пальцы дрожали от напряжения. Но я не мог остановиться. Я не имел права.
Я смотрел вверх, пытаясь найти путь, но камень был однородным, холодным, безжизненным. Он не давал подсказок, не показывал слабых мест. Только гладкая, словно полированная поверхность, уходящая в бесконечность.
— Халлас, — прошептал я, закрывая глаза на мгновение, чтобы собраться с силами. — Если бы ты был здесь, ты бы нашел путь. Ты всегда находишь. Ты — кот, ты видишь в темноте то, что другие не замечают.
Я чувствовал, как слова застревают в горле. Он был далеко — с ней, на другом фронте, сражался за свою любовь, за свой выбор. Но я знал, что он чувствует меня, что клятва, связывающая нас, жива, даже если она притихла в этом проклятом месте.
И вдруг я почувствовал его. Теплое, знакомое присутствие, которое всегда появлялось, когда он думал обо мне, когда он чувствовал мою нужду. А потом — его голос. Не слова, не звуки, а образы. Ощущения. Инстинкты, которые он передавал мне, как эстафету.
Я открыл глаза и посмотрел на стену. Сначала я не видел ничего. Только камень, серый и холодный, и туман, плывущий внизу. Но потом, приглядевшись, напрягая зрение до предела, я заметил едва различимые изменения в рельефе. Там, где камень казался ровным, я увидел почти незаметную структуру, тонкие, едва заметные линии, сливающиеся с породой. Они были похожи на трещины, но не случайные — они шли зигзагом, уводя вверх, словно кто-то, очень давно, специально вырезал их в скале.
— Я нашел, — сказал я, и мой голос дрогнул от облегчения. — Я нашел путь. Смотрите сюда, за мной.
Мы начали двигаться по едва заметному отступу, который я разглядел. Он был узким, едва шире ступни, и каждый шаг требовал предельной концентрации, каждого мускула, каждого нерва. Но он вел вверх. Он давал нам шанс.
Я думал о Халласе. О том, как он смотрел бы на эту скалу, как он улыбнулся бы, когда нашел путь, как он сказал бы: «Я же говорил, коты всегда находят дорогу». Эта мысль согревала меня, придавала сил, когда они уже, казалось, были на исходе.