Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 44)

— Мы не сможем держать долго, — сказала она, и ее голос был тих, почти безжизнен, как у человека, который уже смирился с концом. — У нас нет подкреплений. У нас нет магии. У нас есть только сталь, вера и надежда, а они уже почти иссякли.

Я подошел к ней, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжелым, свинцовым грузом. Мои руки дрожали, кровь засохла на перчатках альдера, и я чувствовал, что еще один удар, еще одна волна — и я упаду.

— Мы держимся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри меня все дрожало. — Мы не сдадимся. Пока я жив, мы не сдадимся.

Но она не смотрела на меня. Она смотрела вдаль, туда, где черные шатры Королевы Демонов виднелись на горизонте, как грозовые тучи, нависшие над миром.

— Я помню, — сказала она тихо, словно говорила сама с собой, словно забыла, что я рядом. — Перед отъездом дедушка дал мне кое-что. Он сказал: «Если поймешь, что ситуация критическая, достань их. Или отдай тому, кто ради тебя готов умереть. Тому, кому ты доверяешь больше всего».

Она повернулась ко мне, и в ее глазах, сквозь отчаяние, я увидел странную, почти болезненную искру. Она протянула руку к поясу и достала два клинка. Они были черными, как безлунная ночь, с тонкими, серебряными прожилками, которые пульсировали слабым, едва заметным светом, как вены древнего, спящего существа. На рукоятях были выгравированы древние, сложные руны, которые я никогда не видел, и я чувствовал, как от них исходит сила — холодная, древняя, нечеловеческая, пронизывающая самую суть бытия.

— Возьми их, — сказала она, протягивая клинки мне. — Ты тот, кто ради меня готов умереть.

Я взял клинки, и в тот момент, когда мои пальцы коснулись холодных, гладких рукоятей, я почувствовал, как по моему телу пробегает ледяной ток. Но не тот, что приносит боль или страх. Это был холод силы, древней и чистой, которая пробуждалась глубоко внутри меня, в той части души, о которой я даже не подозревал.

И в этот момент из клинков поднялась тьма. Она вырвалась из их глубин, как черный туман, как дым, обжигающий дыханием древнего огня. Она окутала меня, как плащ, как вторую кожу, и я почувствовал, как силы, казавшиеся навсегда ушедшими, возвращаются ко мне, как усталость уходит, сменяясь странной, первобытной энергией, которая пульсировала в каждой клетке моего тела. Тьма пульсировала вокруг меня, и я чувствовал, что могу управлять ею, могу повелевать ею.

Из клинков раздался голос. Глухой, древний, скрипучий, как звук открывающейся каменной гробницы, как шепот мертвых, доносящийся из глубин веков.

— Я готов служить вам, — сказал голос, и в нем слышалась странная, почти бесконечная усталость. — Отдайте приказ.

Я замер. Вокруг меня, словно сотканная из самой ночи, появилась фигура. Человек? Тень? Призрак? Я не знал. Она была высокой, худой, почти прозрачной, ее лицо скрывала глубокая тень, а глаза горели холодным, серебряным светом, как две звезды, упавшие с неба.

— Кто ты? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, как у человека, который только что увидел призрака.

— Я — Крос, — ответила фигура, и в ее голосе было эхо, которое, казалось, доносилось из самой глубины времен, из мира, который давно исчез. — Я — тень, оставленная в этих клинках. Я — часть прошлого, ушедшего в века. И, возможно, я — часть вашего будущего.

Тьма вокруг меня начала двигаться. Она тянулась ко мне, обнимала меня, как мать, как древняя, забытая сила, и я чувствовал, как она дает мне силу, наполняет меня энергией, которая была старше самой империи, старше богов. Я поднял клинки, и они засветились ярким, серебряным светом, отражая тьму, которая окутывала меня.

— Идем в бой, — сказал я, и мой голос был тверд, как сталь, как древний камень.

Тьма взорвалась вокруг меня. Она вырвалась из клинков, как черная, бурная река, и хлынула на стены, на демонов, на их всадников и личей. Она пожирала их, как голодный зверь, оставляя только пепел и пустоту.

Я двигался сквозь битву, и тьма следовала за мной, как верный пес. Я видел лица врагов, искаженные страхом, когда они понимали, что не могут противостоять этой силе, что она выше их понимания. Гоблины падали, тролли обращались в прах, черные маги кричали, когда тьма высасывала из них жизнь, оставляя пустые, высохшие оболочки.

Я не знал, что это за сила. Я не знал, что за существо скрывается в клинках. Но я чувствовал, что она была старше, чем любая империя, древнее, чем сами боги. Возможно, она была частью самого мира, его темной, первобытной душой.

И в этот момент я увидел его.

В центре поля, среди руин, обломков камня и трупов, стоял огромный орк. Его кожа была темной, как уголь, как сама ночь, его глаза горели ярко-красным, как раскаленные угли, а в его руках, огромных и мускулистых, он сжимал массивный, черный топор, сверкающий в полумраке кровавым, багровым светом. Он был высоким, как великан, и в его фигуре чувствовалась сила, способная сокрушить горы, разорвать небо.

— Так, так, — сказал он, и его голос был подобен грому, сотрясающему небеса. — Букашка. Ты пришел ко мне сам. Я — Куштул. Приму бой. Приму смерть.

Он поднял топор, и я почувствовал, как дрожит земля под его ногами, как воздух вокруг него начинает искриться от напряжения.

Я поднял клинки, и тьма вокруг меня сгустилась, образуя невидимую броню, защищающую меня от любого удара. Я знал, что это будет самая тяжелая битва в моей жизни, самая важная. Но я был готов.

— Прими, — сказал я, и рванул вперед.

Клинки встретились с топором, и искры разлетелись во все стороны, ослепительные и горячие. Сила удара была такой, что я отлетел на несколько шагов, но не упал. Тьма держала меня, давая мне устойчивость, не позволяя упасть.

— Сильный, — усмехнулся Куштул, и в его голосе слышалось удивление, смешанное с уважением. — Но недостаточно сильный.

Он атаковал снова, и я едва успел увернуться. Его топор врезался в землю, оставляя глубокую, дымящуюся трещину. Я в ответ ударил клинками, и тьма вырвалась из них, обжигая кожу орка, оставляя на ней черные, тлеющие следы. Он зарычал, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с яростью.

— Что это за сила? — спросил он, и его голос сорвался на рев.

— Сила прошлого, — ответил я, чувствуя, как слова сами слетают с губ, как древняя мудрость течет сквозь меня. — Сила, которая будет жить вечно.

Мы снова схлестнулись, и бой был яростным, смертоносным. Я знал, что не могу проиграть. Слишком многое зависело от этой битвы. Слишком много жизней, слишком много надежд.

Я ударил снова, и на этот раз клинки пробили его защиту. Тьма, пульсирующая и живая, вонзилась в его грудь, и он закричал, когда она начала пожирать его изнутри, пожирать его силу, его жизнь, его душу.

— Нет! — закричал он, падая на колени, и его голос сорвался на предсмертный хрип. — Это невозможно!

— Все возможно, — сказал я, и мои клинки опустились в последний раз.

Куштул упал лицом вниз, и его тело начало рассыпаться, превращаясь в серый, безжизненный пепел, который уносил ветер.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и чувствовал, как тьма вокруг меня начинает угасать, как сила уходит, оставляя только усталость, боль и пустоту.

Но я выжил.

Я повернулся и посмотрел на стены крепости. Там, на башне, стояла Лавия. Она смотрела на меня, и в ее глазах, сапфировых и глубоких, была гордость, любовь и облегчение.

Я улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается тепло, согревающее даже в этом ледяном мире.

— Я вернулся, — прошептал я, и ветер унес мои слова в ночь, в бесконечность.

Глава 21: Слезы старого кота

В башне поместья Гесингеров, в старом кабинете, где стены были увешаны древними, выцветшими картами и портретами предков, граф Фальтер Гесингер сидел у камина. Огонь, весело потрескивая, отбрасывал на его лицо длинные, пляшущие тени, и в этих тенях он казался еще старше, еще более одиноким, чем обычно. Его янтарные глаза, обычно такие холодные и цепкие, сейчас смотрели в пустоту, и в них была такая глубокая, вековая тоска, что даже воздух вокруг него, казалось, застывал.

Он видел, как Крос исчез в тени, растворился в темноте, как дым. Слуга, его тень, его ассасин, которого он послал следить за внучкой, вернулся. Он не сказал ни слова, но граф знал. Это был знак. Знак того, что Лавия достала клинки, что она вступила в бой, что она в опасности, что он больше не мог защитить ее, как в детстве.

— Девочка моя, — прошептал граф, и его голос был хриплым, как скрип старого, больного дерева, как шелест сухих листьев под ногами. — Выживи. Пожалуйста, выживи.

Он медленно, с трудом поднялся из кресла и подошел к стене, где висел большой, в тяжелой золоченой раме портрет. На нем была изображена его семья. Он сам — молодой, гордый, с черной, блестящей шерстью и янтарными глазами, в которых еще не было той холодной, ледяной пустоты, что появилась позже, после всех потерь. Рядом с ним стояла Дина — его жена. Она улыбалась, и в ее улыбке была та теплота, та жизненная сила, которую он не мог забыть до сих пор, которая снилась ему каждую ночь. Ее рыжие волосы, ее глаза цвета меда, ее смех, который, казалось, до сих пор звучал в стенах этого старого, холодного дома.

Рядом с ними стоял их сын — молодой, сильный, с гордой осанкой и глазами, полными надежды. Его рука лежала на плече невестки, которая держала на руках маленькую, закутанную в белое девочку. Лавию. Ей тогда было всего несколько месяцев, она спала, безмятежная и невинная, не подозревая о той ноше, которая ляжет на ее плечи, о той судьбе, которая ждет ее.