Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 45)

Граф провел своей дрожащей, старческой рукой по стеклу, и его пальцы оставили на нем едва заметные, влажные следы.

— Дина, — прошептал он, и в его голосе была такая боль, такая тоска, что казалось, она разрывает его изнутри. — Я не смог защитить их. Я не смог защитить нашего сына. Я не смог защитить ее мать. Но я должен защитить ее. Я должен. Это мой долг, моя последняя надежда.

Он опустился на колени перед портретом, и его плечи, сухие и жилистые, начали трястись. Слезы, которые он сдерживал годами, десятилетиями, которые он прятал за маской холодного политика, наконец прорвались наружу. Они текли по его старой, изрытой морщинами морде, капали на пол, оставляя влажные пятна на старом, потертом ковре. Он не пытался их скрыть.

— Я так скучаю по тебе, — сказал он, и его голос сорвался на рыдание. — Я так скучаю по всем вам. Я не знаю, сколько мне осталось, Дина. Я не знаю, смогу ли я увидеть ее снова. Но я молюсь. Я молюсь каждую ночь, чтобы она выжила. Чтобы она нашла свое счастье. Чтобы она не повторила моих ошибок.

Он закрыл глаза, и перед ним, в темноте, промелькнули воспоминания. Как он учил Лавию держать меч, когда ей было всего пять лет, и она едва могла поднять его. Как она впервые попала в цель из лука, и в ее глазах зажглась та гордая, победная искра. Как она смеялась, когда он рассказывал ей истории о старых героях, о великих битвах и о любви, которая побеждает смерть. Как она смотрела на звезды и говорила, что хочет увидеть весь мир, что хочет быть свободной.

— Ты сильная, — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты всегда была сильной, Лавия. Но даже сильным нужна помощь. И я надеюсь, что тот, кто рядом с тобой, тот, кому ты доверилась, сможет дать тебе эту помощь. Сможет защитить тебя, когда я не могу.

Он снова посмотрел на портрет, на лица тех, кого любил и потерял, и его слезы продолжали течь, горячие и бесконечные.

— Я люблю тебя, Лавия, — сказал он, и его голос был тих, но тверд. — Я всегда любил тебя. И я буду ждать тебя. Сколько бы это ни заняло времени, сколько бы лет ни прошло.

Он остался стоять на коленях перед портретом, и в тишине кабинета, в этом мире старых книг и древних карт, слышно было только его тяжелое дыхание и потрескивание огня в камине. За окном, за толстыми каменными стенами, бушевала метель, завывал ветер, но он не обращал на это внимания. Он был занят самым важным делом в своей жизни. Он прощался. И надеялся.

А на поле боя, в крепости графа Варша, тьма вокруг меня начала рассеиваться. Клинки, которые я держал в руках, остывали, и я чувствовал, как сила, наполнявшая меня, уходит, оставляя только глубокую, всепоглощающую усталость и боль, которая пронизывала каждую клетку тела.

Голос Кроса раздался в моей голове в последний раз, тихий и далекий, как эхо:

— Я выполнил свой долг. Теперь я возвращаюсь в клинки, в свой вечный сон. Если я понадоблюсь снова — позови. Но помни: каждый раз, когда ты используешь эту силу, ты платишь за нее. Частью себя. Частью своей души.

Тьма свернулась, как спящая змея, и исчезла в глубине клинков. Они снова стали просто оружием — черными, холодными, безжизненными. Я опустил их и посмотрел на поле боя. Демоны отступали, их ряды были сломаны, их вождь был мертв. Куштул был мертв, и его армия теряла порядок, превращаясь в разрозненные, паникующие группы. Наши солдаты, воспользовавшись моментом, начали теснить врага, добивая тех, кто не успел уйти.

Я повернулся к башне, где стояла Лавия. Она смотрела на меня, и в ее глазах, сапфировых и усталых, была гордость, облегчение и любовь.

— Мы победили, — сказал я, поднимаясь на стену, чувствуя, как ноги дрожат под тяжестью усталости.

— Ты победил, — ответила она, и в ее голосе была теплота, которую она редко позволяла себе на людях. — Ты спас нас всех, Халлас.

Я покачал головой, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Мы победили, — повторил я. — Мы все. Каждый солдат, каждый воин, каждый, кто не сдался.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было все. Счастье, надежда, любовь — все, что я искал в этом мире и нашел.

— Я знала, что ты справишься, — сказала она, и ее голос был тих. — Я всегда знала.

Я взял ее за руку, и мы стояли на стене, глядя на отступающих демонов, на поле боя, усеянное телами, на дым, который поднимался к небу. Ветер стихал, и тучи начали рассеиваться, открывая звезды, холодные и далекие, но такие прекрасные.

Где-то в башне поместья Гесингеров, старый кот утер слезы и медленно, с трудом поднялся с колен. Он посмотрел на портрет своей семьи, на лица, которые он носил в своем сердце столько лет, и в его глазах, все еще влажных, зажглась искра надежды.

— Она выжила, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Она выжила.

Он подошел к окну, открыл тяжелую, дубовую раму и посмотрел на звезды, которые сияли в ночном небе над Амертой. Впервые за много лет, за долгие, холодные годы, он чувствовал, что мир не потерян. Что есть надежда. Что есть свет.

И он улыбнулся. Впервые за долгие годы.

Глава 22: Совет в черных шатрах

В черных шатрах, где воздух был пропитан холодом, исходящим из глубин самой земли, и древней, пульсирующей магией, которая, казалось, дышала в такт с биением темного сердца мира, Королева Демонов сидела на своем троне из обсидиана. Ее золотые глаза, яркие и пронзительные, как два солнца, застывшие в вечной ночи, горели в полумраке, отражая пламя свечей, которые горели странным, синим, неживым светом, не дающим тепла. Вокруг нее стояли ее генералы — черные рыцари в тяжелых, покрытых инеем доспехах, маги с лицами, скрытыми глубокими, бархатными капюшонами, и древние существа, чьи имена были забыты даже богами, чьи формы были слишком ужасными, чтобы их можно было описать словами.

На столе, вырезанном из цельного куска вечного, не тающего льда, лежала карта. На ней, пульсируя и переливаясь, были отмечены позиции войск, крепости, пути отступления и направления атак. Рува смотрела на карту, и в ее глазах, золотых и бездонных, была усталость, которую она не могла скрыть — глубокая, вековая усталость правителя, который несет на своих плечах судьбу своего народа.

— Они отбили нашу атаку, — сказала она, и ее голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь, холодная и несгибаемая. — Куштул мертв. Его армия разбита, рассеяна, как прах.

— Мы не ожидали, что у них будет такая сила, — сказал один из генералов, и его голос был глухим, как звук из глубины могилы, как скрежет камня о камень. — Тот, кто сражался с Куштулом... он использовал что-то древнее. Что-то, что мы не можем понять. Что-то, что было старше нас.

— Я знаю, — ответила Рува, и в ее голосе появилась странная, почти задумчивая нотка, как у ученого, изучающего древний, забытый артефакт. — Я чувствовала это. Сила, которая была старше, чем наша империя. Старше, чем сами боги, которые создали нас. Она пришла из клинков, из прошлого, которое мы считали погребенным навсегда.

— Что мы будем делать? — спросил другой генерал, и в его голосе слышалась тревога, которую он не мог скрыть. — Мы не можем позволить им укрепиться. Если они получат подкрепления, если они смогут собраться с силами...

— Они их не получат, — перебила Рува, и в ее голосе зазвенела сталь, острее любого меча. — Мы не дадим им этой возможности. Никакой.

Она поднялась с трона, и ее движение было плавным, текучим, как вода, как сама тьма, из которой она была рождена. Она подошла к карте, и ее бледные, длинные пальцы, унизанные черными, пульсирующими кольцами, коснулись крепости Варша, и ледяной холод, исходящий от ее прикосновения, заставил кристалл на мгновение померкнуть.

— Мы должны пробиться, — сказала она, и ее голос стал громче, наполняя шатер силой, которая, казалось, сотрясала саму ткань реальности. — Мы должны захватить крепость. У нас нет другого выбора, нет другой дороги.

Она повернулась к своим генералам, и в ее глазах, золотых и горящих, зажглся холодный, страшный огонь, который заставлял падать на колени даже самых древних демонов.

— Наш народ гибнет, — сказала она, и в ее голосе появилась странная, почти материнская печаль, которая пугала больше, чем любой гнев. — Они голодают, они замерзают, они умирают от болезней и ран, которые мы не можем исцелить. Их дети плачут по ночам, их старики умирают в одиночестве, их воины падают в битвах, которые мы не можем выиграть. Если мы не захватим их земли, не захватим их ресурсы, мы все умрем. И не только мы. Наши дети, наши старики, наши женщины, наши воины. Все.

Она сделала паузу, и в ее голосе появилась странная, почти умоляющая нотка.

— Я знаю, что вы устали, — сказала она, и ее голос стал тише, но от этого только пронзительнее. — Я знаю, что вы потеряли многих, что ваши сердца полны боли. Но мы не можем остановиться. Мы должны идти вперед. Мы должны сражаться. Потому что если мы остановимся, если мы дадим себе слабину, нас сотрут с лица земли. Нас уничтожат, как уничтожили империю Нетерас.

Генералы молчали. Они смотрели на свою королеву, и в их глазах была смесь уважения, страха и той особенной, слепой преданности, которая бывает только у тех, кто готов умереть за своего вождя.

— Мы сделаем это, — сказал один из них, и его голос был тверд. — Мы готовы, моя королева. Мы пойдем за тобой до конца.