Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 41)

— Я не хотел мешать, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри меня все дрожало. — Я просто гулял. Не мог уснуть.

— Ты всегда гуляешь, когда не можешь уснуть, — ответила она, и в ее голосе появилась странная, почти человеческая мягкость, которая была еще более пугающей, чем ее холодная отстраненность. — Ты думаешь о брате. О том, что он сделал. О том, что он выбрал. О том, что ты сам должен сделать.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Откуда ты знаешь о нем?

— Я знаю многое, — сказала она, делая шаг ко мне. Ее движения были плавными, бесшумными, как движение воды. — Я вижу то, что скрыто от других, то, что лежит за пределами времени. И я знаю, кто ты, Хелвард. Я знаю, чья кровь течет в твоих жилах, какая древняя, проклятая сила спит в твоей душе.

Она остановилась в нескольких шагах от меня, и я увидел ее лицо в полном свете луны. В нем не было злобы, не было угрозы, только странное, древнее, всепонимающее спокойствие, которое было старше любого человека, любой цивилизации.

— Ты — наследник, — сказала она, и каждое ее слово падало в тишину, как камень в темную воду. — Потомок тех, кого император пытался подчинить себе. Тех, над кем он ставил свои бесчеловечные опыты, пытаясь создать идеальное оружие, которое могло бы победить даже богов.

Я почувствовал, как земля уходит из-под моих ног, как реальность начинает расплываться, терять четкость.

— Что ты знаешь об этом? — спросил я, и мой голос был хриплым, как у человека, который только что увидел призрака.

— Все, — ответила она, и ее голос был тих, но тверд. — Империя Нетерас пала, но ее тени остались. Ее знания, ее проклятия, ее кровь. Тьма, которую создал император своими безумными экспериментами, не умерла. Она ждала. Она росла, питаясь ненавистью и страхом, которые люди производят в избытке. И теперь она вернулась, готовая поглотить все.

Она повернулась к звездам, и в ее голосе появилась странная, щемящая ностальгия, как у того, кто вспоминает мир, которого уже нет.

— Ты видел их, — сказала она. — Тех, кто напал на вас у скал. Тех, кто был похож на меня, но не был мной. Это дикие результаты изменений, неудачные эксперименты. Те, кто не выдержал силы крови, кто был сломлен ею. Они не говорили. Они не думали. Они только служили своей темной, бессмысленной цели.

— Ты — одна из них? — спросил я, и мой голос дрожал. — Ты тоже результат эксперимента?

— Я — результат другого эксперимента, — ответила она, и в ее голосе послышалась странная, печальная гордость. — Того, что был завершен. Того, что дал результат. Я — память империи. Я — страж, оставленный здесь, чтобы наблюдать. Я — та, кто видит нити времени, которые переплетаются и обрываются.

Она повернулась ко мне, и ее четыре зрачка встретились с моими глазами, пронзая меня насквозь.

— Ты боишься, — сказала она, и в ее голосе не было осуждения, только констатация факта. — Ты боишься того, что ты — наследник. Ты боишься, что станешь таким же, как император, что тьма, живущая в его крови, проснется в тебе. Но ты не станешь. Потому что ты выбрал другой путь.

— Откуда ты знаешь? — спросил я, чувствуя, как слова застревают в горле, как слезы жгут глаза.

— Я вижу, — ответила она, и ее голос стал мягче. — Я вижу твои выборы, Хелвард. Они ведут тебя к свету. Даже когда ты думаешь, что идешь во тьму. Даже когда ты сомневаешься в себе.

Она протянула руку, и я увидел ее пальцы — длинные, тонкие, с бледной, почти прозрачной кожей, на которой, словно татуировки, светились призрачные, переливающиеся узоры, похожие на те, что я видел на ее запястье.

— Ты будешь править, Хелвард, — сказала она, и в ее голосе зазвучала пророческая, непреложная сила. — Не как император, не как тиран. Как тот, кто принесет перемены в этот мир. Как тот, кто сможет объединить то, что было разделено. Но для этого ты должен пройти испытания. Ты должен доказать, что достоин этой ноши.

— Я докажу, — сказал я, чувствуя, как в груди, среди страха и сомнений, загорается новая, холодная решимость. — Я сделаю все, что нужно.

Она улыбнулась, и в этой улыбке была странная, древняя печаль, как у существа, которое видело рождение и гибель бесчисленных миров.

— Тогда иди, — сказала она. — Драконы ждут тебя. Они решают, какую ставку сделать.

Она развернулась, и в следующее мгновение ее уже не было — она исчезла в темноте, растворилась в тенях, как дым, оставив после себя только легкий, едва уловимый запах древней пыли и сухих трав.

Я смотрел ей вслед, чувствуя, как ее слова оседают в моей душе, как камни, брошенные в глубокий, темный колодец. Я знал, что не забуду этого разговора, что он останется со мной навсегда, как шрам на память.

Я знал, что это был знак. Последний знак перед тем, как мы ступим на путь, с которого нет возврата.

Я должен был идти вперед. К драконам. К испытаниям. К моей судьбе.

И я был готов.

Глава 17: Утренние сборы и прощание с прошлым

Утро встретило нас серым, тяжелым, свинцовым небом, которое, казалось, давило на землю своей бесконечной, неподъемной тяжестью. Лагерь ожил задолго до рассвета, еще когда звезды не погасли на небе — солдаты сворачивали мокрые от росы палатки, седлали уставших лошадей, проверяли оружие, затягивали ремни, и в каждом их движении чувствовалась та особая, профессиональная торопливость, которая бывает перед долгим, опасным маршем. Воздух пах дымом догоревших костров, сыростью, конским потом и тем особым, напряженным предчувствием, которое всегда предшествует движению вперед.

Я стоял у своей палатки, проверяя снаряжение, затягивая подпруги на седле, чувствуя, как утренний холод пробирается под одежду. Клятва на запястье пульсировала ровно, спокойно — Халлас был далеко, но я чувствовал его присутствие, как тепло, которое не гаснет даже в самую лютую стужу. Он был жив. Он был с ней. И это придавало мне сил, хотя внутри меня все еще жил ледяной, липкий страх. Страх того, что мы не успеем. Страх того, что драконы отвергнут нас. Страх того, что я не смогу быть тем, кем должен быть.

Из соседней палатки донеслись голоса. Сначала тихие, потом все громче, все резче. Я узнал голос Розы — резкий, холодный, с металлическими нотками, которые появлялись, когда она была взвинчена до предела. И второй голос. Мужской. Насмешливый, снисходительный, полный той особой, аристократической спеси, которая бывает только у тех, кто никогда не знал нужды.

Я подошел ближе, чтобы увидеть, что происходит.

Роза стояла у входа в свою палатку, скрестив руки на груди, и ее лицо было бледным, как мел. Напротив нее стоял высокий, стройный эльф в черных, сияющих доспехах рода Фольш. Его лицо было красивым, аристократичным, с правильными, точеными чертами, но в глазах, холодных и насмешливых, горело высокомерие, которое, казалось, было высечено в самой его крови. Я узнал его — один из младших сыновей Герьера Фольша, тот самый, кто считал полукровок ошибкой природы, пятном на чистоте эльфийской расы.

— Упрямая девчонка, — сказал он, и его голос был полон ледяного презрения. — Ты думаешь, что сможешь пройти через земли демонов и выжить? Ты думаешь, что драконы, древнейшие из существ, примут тебя, полукровку? Ты даже не знаешь, кто твой отец — человек или эльф, или еще какая-то тварь. Ты погибнешь там, в горах. И никто не будет оплакивать тебя. Ты никому не нужна.

Роза смотрела на него с ледяным спокойствием, но я видел, как ее пальцы сжались в кулаки, как побелели костяшки.

— Это не твое дело, — ответила она, и ее голос был ровен, как поверхность замерзшего озера. — Иди своей дорогой, молодой господин. Я сама решу, как мне жить и где умирать.

— Ты — позор нашего рода, — сказал эльф, делая шаг вперед, и его голос стал еще холоднее. — Ты должна была умереть еще в детстве, когда твоя мать-полукровка родила тебя, позорное отродье. Твой отец спас тебя, пожалел, как слепого щенка, а ты принесла ему только смерть. Он погиб из-за тебя.

Я увидел, как эти слова ударили Розу, как физический удар. Ее лицо, обычно такое спокойное и непроницаемое, побелело до синевы, и в глазах мелькнула такая острая, незащищенная боль, что у меня сжалось сердце. Но она не отступила, не опустила головы.

— Я не позволю тебе оскорблять его память, — сказала она, и в ее голосе зазвенела сталь, острее любого клинка. — Мой отец был лучше, чем ты и весь твой род, вместе взятые. Он был человеком чести.

— Чести? — усмехнулся эльф, и в его ухмылке было столько злобы, что воздух вокруг, казалось, сгустился. — Его честь запятнана тобой, позорным отродьем. Ты — полукровка, Роза. Ты никогда не будешь одной из нас. Ты никогда не будешь принята. Никем.

И в этот момент он ударил ее. Пощечина звонко, как выстрел, разнеслась по утреннему лагерю, заставляя людей обернуться. Голова Розы дернулась в сторону, и на ее бледной щеке вспыхнул яркий, красный след.

Я шагнул вперед, готовый вмешаться, но Роза была быстрее. Она развернулась с кошачьей грацией и сделала резкую, точную подсечку, сбивая эльфа с ног. Тот с глухим, тяжелым стуком упал на промерзшую, грязную землю, и его красивое лицо исказилось от гнева и унижения.

— Я обойдусь без вашей заботы, молодой господин, — сказала она, глядя на него сверху вниз, и в ее голосе не было ни страха, ни сомнения. — У меня есть свои друзья, свой путь и своя честь. И я не позволю тебе и твоей грязной спеси унижать меня. Никогда.