Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 40)

— У них есть шанс, — сказал он тихо, и в его голосе послышалась странная, почти человеческая нотка. — Маленький, но есть. И если они смогут пройти испытания, если они докажут, что достойны... возможно, мы поможем им.

Внизу, среди скал, пронизываемого ледяным ветром и призрачным туманом, Хелвард чувствовал, как клятва на его запястье пульсирует в такт с его сердцем. Халлас был далеко — с Лавией, на южном фронте, на границе между жизнью и смертью. Хелвард чувствовал его страх, его решимость, его любовь — и это придавало ему сил, наполняло его, когда собственные силы были на исходе.

— Они близко, — сказал он, поднимая руку и всматриваясь в клубы тумана, которые стелились между скалами. — Я чувствую их. Демоны. Они знают, что мы идем.

Глеотхайн остановился и прислушался. Ветер приносил звуки, которые не принадлежали этому миру — глухие, низкие, пульсирующие, похожие на биение огромного, темного сердца.

— Демоны, — сказал он, и его голос был холоден. — Они знают, что мы идем за короной. Они будут пытаться остановить нас.

Из тумана начали появляться фигуры. Гоблины — низкорослые, кривые, с желтыми, хищными клыками и горящими красными глазами, которые светились в полумраке, как угли. Тролли — огромные, с толстой, каменной кожей, покрытой шрамами и мхом, и тяжелыми дубинами, вырванными из скал. Черные маги — их глаза горели зеленым, нечеловеческим огнем, а пальцы, тонкие и костлявые, уже плели заклинания, от которых воздух начинал искриться и гудеть.

— Будьте готовы, — сказал Глеотхайн, поднимая посох, и в его руке древнее дерево засветилось мягким, серебряным светом. — Это только начало.

Битва была жестокой. Роза сражалась с двумя клинками, ее движения были быстрыми, отточенными, смертоносными — она была танцем смерти в центре этого хаоса. Тельма рубила троллей, ее меч, тяжелый и широкий, сверкал в полумраке, оставляя за собой кровавые следы. Гасмель сражался своим молотом, круша врагов, как орехи, с глухим, мокрым звуком, от которого содрогались скалы. Алмерик и Сириль держались позади, читая молитвы, и их руки, воздетые к небу, светились мягким, золотым светом, защищая своих товарищей от магии демонов. Гертеймах стоял рядом с Глеотхайном, его глаза были закрыты, и он что-то тихо шептал — возможно, молитву, возможно, проклятие, возможно, обращался к мертвым, которые всегда были рядом.

Хелвард сражался рядом с Розой. Молнии срывались с его пальцев, ослепительные и голубые, разрывая врагов на части, превращая их в пепел и дым. Но даже он чувствовал, как силы покидают его, как усталость застилает глаза, как руки начинают дрожать.

— Их слишком много, — крикнул он, отступая под напором новой волны. — Мы не сможем прорваться!

— Мы должны, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд, как сталь. — Другого пути нет, Хелвард. Мы не можем отступить.

И в этот момент из тумана появились они. Существа, укутанные в темные, рваные ткани, с четырьмя зрачками в каждом глазу и шестью руками, которые заканчивались острыми, как лезвия, когтями. Они двигались быстро, неестественно, как пауки по стене, их тела были гибкими и изогнутыми. Их глаза, многозрачковые, сверкали в темноте, и в их взгляде не было ничего человеческого.

— Адерье, — прошептал Хелвард, и его голос сорвался. — Или их предки. Те самые, кто стоит за троном, кто создал эту тьму.

— Они не на стороне демонов, — сказал Глеотхайн, и его голос был тих, но в нем слышалась тревога. — Они на стороне равновесия. Они — хранители древнего знания. И они могут уничтожить нас всех, если увидят в нас угрозу.

Однако существа не атаковали. Они смотрели на отряд своими четырьмя зрачками, изучая, оценивая, взвешивая. Затем, так же внезапно, как появились, они исчезли в тумане, растворяясь, как дым.

— Они наблюдают, — сказал Глеотхайн. — Они ждут. Они решают, какую ставку сделать.

Отряд продолжил путь. Они сражались, падали, поднимались. Раненые, измотанные до предела, они шли вперед, потому что не могли остановиться.

И когда они уже почти потеряли надежду, когда тьма казалась бесконечной, из тумана появились всадники.

Впереди, на высокой, вороной лошади, ехал принц Бертель. Его лицо было изранено, покрыто свежими шрамами и копотью, но глаза горели той особой, стальной решимостью, которая бывает только у тех, кто прошел через ад. Рядом с ним ехал отряд рода Фольш — эльфы в черных, сияющих доспехах, холодные и молчаливые, как сама зима. И великаны из рода Татан, которые несли огромные, каменные щиты и копья, тяжелые, как стволы деревьев.

— Мы пришли за вами, — сказал Бертель, спрыгивая с лошади и подходя к Глеотхайну. — Отец приказал мне доставить вас к драконам живыми. Любой ценой.

Глеотхайн кивнул, опираясь на посох, который дрожал в его руке.

— У нас есть время на отдых?

— Нет, — ответил принц, и его голос был тверд. — Мы должны продолжать движение. Демоны перегруппировываются. Но у нас есть провизия и свежие лошади. Мы успеем.

Отряд остановился на короткий привал. Хелвард сидел у костра, глядя на огонь, который плясал перед его глазами, отбрасывая золотые блики на его лицо. Роза села рядом с ним, и в ее глазах, усталых и глубоких, отражалось пламя.

— Ты чувствуешь его? — спросила она. — Халласа?

— Да, — ответил Хелвард. — Он с ней. Они сражаются. Они выжили.

— Мы тоже сражаемся, — сказала она, и в ее голосе была та особая, стальная уверенность, которая не знает сомнений. — Мы не сдадимся, Хелвард. Мы не имеем права.

Хелвард кивнул, и в его глазах, в глубине усталости, зажглась искра надежды.

— Мы справимся, — сказал он.

Они поднялись и продолжили путь. Впереди ждали драконы. И испытания. И, возможно, спасение.

Глава 16: Та, что видит сквозь время

Лагерь спал. Костры догорали, выбрасывая в холодное, звездное небо последние, угасающие искры, которые гасли в ледяном дыхании северного ветра, не долетая до земли. Где-то вдалеке, в темноте скал, ухал филин, и его голос, глухой и тоскливый, разносился над лагерем, смешиваясь с шумом ветра, который носил обрывки разговоров стражников, стоящих на посту, и тихие стоны раненых в лазаретных палатках.

Я вышел из своей палатки, не в силах уснуть. Слишком много мыслей, слишком много образов роилось в моей голове, не давая покоя. Битва при перевале, драконы на севере, Халлас, который сейчас где-то там, рядом с Лавией, сражается за свою любовь и свою жизнь, и клятва, связывающая нас, через которую я чувствовал его так ясно, будто он стоял рядом. Его страх, его надежда, его любовь — все это было чуждо мне, как язык древней, забытой расы, но я привыкал к этому, учился принимать это как часть себя.

Я бродил между палатками, задумавшись о том, что нас ждет. О драконах, об испытаниях, о короне, которая, казалось, ускользала от нас, как вода сквозь пальцы. И о той тьме, той древней, всепоглощающей тьме, что ждала нас, если мы потерпим неудачу. Мои ноги, двигающиеся автоматически, сами вынесли меня к краю лагеря, туда, где тишина была глубже, а звезды — ярче.

И там я увидел ее.

Она стояла у самого обрыва, повернувшись ко мне спиной, и смотрела вдаль, туда, где горы сливались с небом в единую, черную стену. Я узнал ее сразу — та самая Адерье, которая была в отряде принца Бертеля. Странное, загадочное существо, которое никогда не снимало своего глубокого, темного капюшона, которое никогда не произносило ни слова, которое всегда держалось в тени, как часть пейзажа, как тень, забывшая свое тело.

Но сейчас она была без накидки.

Я замер, чувствуя, как дыхание перехватывает. Ее лицо открылось лунному свету, и я впервые увидел его. Прямые, четкие черты, сплюснутый, почти кошачий нос, который плавно переходил в тонкие, бледные губы. Уши были оттопыренными и зауженными, как у эльфа, но шире, грубее, словно природа не до конца решила, что именно она создает, и остановилась на полпути. Кожа была бледной, почти прозрачной, фарфоровой, и на ней не было ни единого изъяна — ни родинки, ни веснушки, ни шрама, словно она была вылеплена из самого лунного света.

Она смотрела на ночное небо, на звезды, мерцающие в бесконечной, черной глубине, и ее глаза — те самые, с четырьмя зрачками, расположенными крестообразно, — были устремлены вверх, в эту бесконечность. Из ее горла вырывались звуки. Они были похожи на пение — странное, мелодичное, тягучее, как течение древней, забытой реки, но в нем не было ни слов, ни смысла, ни той привычной структуры, что мы называем музыкой. Это был просто звук, чистый и древний, обращенный к звездам. Она пела, а потом замолкала, прислушиваясь, словно ожидала ответа от тех далеких, холодных огней.

Я хотел уйти, бесшумно, как тень, как меня учили в гильдии. Но в тот самый момент, когда я сделал шаг назад, она повернулась.

— Ты здесь, — сказала она, и ее голос был как шелест сухих, осенних листьев под ногами. — Я знала, что ты придешь. Я чувствовала тебя.

Я почувствовал, как по спине пробегает ледяной холод, не имеющий ничего общего с температурой воздуха. В этом голосе не было угрозы, но было что-то чужое, нечеловеческое, что-то, что не укладывалось в рамки моего понимания. И в ее взгляде — четыре зрачка смотрели на меня одновременно, и я чувствовал, что они видят больше, чем я хотел бы показать, больше, чем я сам знал о себе.