Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 38)

И в этот момент я увидел их.

Тысячи тварей стояли у подножия гор, их тела, покрытые чешуей и грубой, серой кожей, сливались с камнем. Их глаза, бесчисленные, горели красным, тусклым огнем. Они ждали. Они знали, что мы здесь. Они знали, что мы готовимся ударить. Они стояли в полной, зловещей тишине, и эта тишина была страшнее любого рева.

Я посчитал их силы, запомнил их позиции, отметил слабые места в их построении — там, где их ряды были тоньше, где между отрядами зияли разрывы. Затем развернул лошадь и поскакал обратно, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

— Они знают о нас, — сказал я, ворвавшись в палатку, где все еще стояли офицеры. — Они ждут. Они не будут атаковать первыми. Они знают, что мы приготовили ловушку, они чувствуют ее.

— Тогда мы должны изменить тактику, — сказала Лавия, и ее глаза загорелись тем особым, холодным огнем, который я видел только у великих стратегов. — Мы ударим первыми. Ночью, когда они не будут ждать.

Я смотрел на нее, чувствуя, как в моей душе зарождается глубокое, безграничное уважение.

— Ты — настоящий стратег, Лавия, — сказал я.

— Я читала много книг, — ответила она, и в ее голосе послышалась легкая, почти неуловимая улыбка. — Теперь пришло время применить их на практике.

Ночь накрыла перевал черным, бархатным покрывалом, усыпанным холодными, равнодушными звездами. Звезды прятались за тяжелыми, свинцовыми тучами, и только редкие, робкие лучи пробивались сквозь них, освещая землю призрачным, серебряным светом. Мы выступили тихо, без барабанов и труб, без боевых кличей. Наши солдаты двигались бесшумно, как тени, их дыхание было приглушено, шаги мягко ступали по мерзлой земле.

В центре колонны шла Лавия, и она вела их вперед, в самое сердце тьмы.

Я шел рядом с ней, чувствуя, как сердце бьется в унисон с ее шагами.

— Ты готова? — спросил я, и мой голос был тих, но тверд.

— Всегда, — ответила она, и в ее голосе не было ни капли сомнения.

Битва началась внезапно, как удар молнии, как взрыв, разорвавший ночную тишину. Мы ударили по центру вражеского войска, и демоны закричали, пытаясь перестроиться, но было уже поздно. Наша атака была стремительной и сокрушительной. Лавия вела своих солдат в бой, и я видел, как она сражается — легко, грациозно, смертоносно. Ее меч сверкал в темноте, оставляя за собой кровавые, серебряные следы, и каждый ее удар находил цель.

Я был рядом с ней, прикрывая ее спину, ее фланги. Когти альдера сверкали в темноте, разрывая серую плоть тварей, и я рубил тех, кто пытался добраться до нее, кто видел в ней главную угрозу.

— Они отступают! — крикнул кто-то рядом, и голос его был полон удивления и торжества. — Мы победили!

И действительно, демоны начали отступать, уходя в скалы, в темноту, из которой они пришли. Мы стояли на поле битвы, тяжело дыша, и смотрели на уходящую тьму, которая таяла, как утренний туман.

— Мы победили, — сказала Лавия, и в ее голосе была усталость, смешанная с радостью.

— Мы победили, — повторил я, чувствуя, как в груди разливается тепло, согревающее изнутри.

Мы смотрели на звезды, которые начали появляться из-за туч, одна за другой, как алмазы на черном бархате. Ветер стихал, и в его шепоте уже не было угрозы.

Я знал, что это только начало, что тьма лишь отступила, чтобы собраться с новыми силами. Но мы были готовы. Мы были сильны. И мы были вместе.

Глава 14: Клятва в ночи

Ночь после битвы была тихой. Слишком тихой. Тишина эта была неестественной, зыбкой, как поверхность замерзшего озера, под которой таится темная, глубокая вода. Демоны отступили, но мы знали, что это лишь временная передышка, короткая пауза перед следующим актом трагедии. Тьма перегруппировывалась где-то в горах, в своих темных, недоступных логовах, готовясь к новому, еще более сокрушительному удару. Раненые стонали в импровизированных лазаретах, их крики и стоны смешивались с запахом крови, гноя и травяных настоек, которыми лекари пытались заглушить боль. Солдаты сидели у костров, чистили оружие, говорили тихо, приглушенно, и в их голосах слышалась та особая, тяжелая усталость, которая приходит только после боя, когда адреналин уходит, оставляя лишь пустоту и дрожь в руках. Над лагерем витал запах дыма, крови, пота и той особенной, щемящей тоски, которая всегда приходит после победы, когда ты понимаешь, что цена ее слишком высока.

Я стоял на краю обрыва, глядя на темные, зубчатые силуэты гор, где скрылись остатки вражеской армии. Ветер играл с моими волосами, холодными пальцами касался лица, и я чувствовал, как он пробирается под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Но внутри меня горел огонь. Тот самый огонь, который зажегся, когда я увидел ее у тактического стола, когда я сражался рядом с ней, когда я понял, что не могу ее потерять. Этот огонь был сильнее холода, сильнее страха, сильнее самой смерти.

Приказ пришел через час после окончания битвы, когда мы еще не успели опомниться от пережитого ужаса. Гонец из штаба короля, весь в пыли и поту, доставил запечатанный сургучом свиток, и Лавия прочитала его вслух, стоя у догорающего костра, в свете которого ее лицо казалось вырезанным из янтаря:

— «Армии королевства объединяются у крепости графа Варша Изельтара. Все отряды, находящиеся на северных рубежах, должны выдвинуться к крепости в течение трех дней. Дальнейшие приказы будут даны на месте. Король Гилберт Брейтен, маршал Армана».

Лавия свернула свиток и посмотрела на меня. В ее глазах, сапфировых и глубоких, была стальная, несгибаемая решимость, но я видел и другое — усталость, глубокую, въевшуюся в душу, которую не смыть ни сном, ни отдыхом, ни даже победой. Это была усталость командира, который несет на своих плечах жизни сотен людей.

— Мы выступаем на рассвете, — сказала она, и ее голос был ровен, но в нем слышалась та особая, железная нота, которая не терпела возражений. — Ты готов?

— Всегда, — ответил я, хотя внутри меня все сжималось от мысли, что каждый следующий день может стать последним, что каждый шаг может оказаться шагом в пустоту.

Она улыбнулась — коротко, едва заметно — и кивнула, затем повернулась, чтобы отдать приказы офицерам. Я смотрел ей вслед, и в груди росло странное, тяжелое, почти болезненное чувство. Я знал, что если упущу этот момент, если позволю страху и сомнениям взять верх, то больше никогда не смогу сказать ей то, что должен. Слова застревали в горле, как кости, и я чувствовал, что время уходит, утекает сквозь пальцы, как вода.

Я догнал ее у входа в ее походную палатку, где она уже собиралась скрыться от посторонних глаз.

— Лавия, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, почти сорванно. — Мне нужно поговорить с тобой. Это важно.

Она обернулась. В свете догорающих костров ее лицо, обрамленное темными, растрепавшимися прядями, казалось еще более прекрасным, почти нереальным — острые, точеные скулы, сапфировые глаза, в которых отражались отблески пламени, и легкая, неуловимая улыбка, которая всегда появлялась, когда она смотрела на меня.

— Что случилось, Халлас? — спросила она, и в ее голосе была мягкость, которую она не позволяла себе на людях.

Я сделал шаг вперед, чувствуя, как сердце колотится о ребра, как в груди тесно от слов, которые я носил в себе так долго. Я никогда не был хорош в словах. Я был вором, а не поэтом, я привык действовать, а не говорить, красть, а не просить. Но сейчас слова лились сами собой, как вода из прорванной плотины.

— Я не могу потерять тебя, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Я знаю, что это глупо. Я знаю, что я — никто. Вор, полукровка, бывший член гильдии, человек без прошлого и без будущего. Я не достоин даже смотреть на тебя, не то что говорить с тобой. Но я не могу представить свою жизнь без тебя. Она стала пустой до того, как я встретил тебя, и теперь, когда ты есть, я не хочу возвращаться в ту пустоту.

Я опустился на одно колено, чувствуя, как холодная, промерзшая земля касается моей кожи, как мелкие камешки впиваются в колено.

— Я клянусь тебе, Лавия Гесингер, — сказал я, и мой голос стал тверже, чем я ожидал, чем я когда-либо мог себе представить. — Я клянусь служить тебе до конца своих дней, хранить тебя от любой беды. Я клянусь защищать тебя, даже если это будет стоить мне жизни. Я клянусь быть рядом, что бы ни случилось — в радости и в горе, в победе и в поражении, в свете и во тьме. Это не просто слова, Лавия. Это клятва. Моя клятва.

Лавия смотрела на меня. В ее глазах, сапфировых и глубоких, блеснули слезы, которые она не пыталась скрыть. Она стояла неподвижно, и я чувствовал, как ветер играет с ее волосами, как пламя костров отбрасывает золотые блики на ее лицо.

— Встань, — сказала она тихо, и ее голос дрогнул. — Ты не должен этого делать. Ты не должен стоять на коленях передо мной.

— Я должен, — ответил я, не поднимаясь. — Я должен, потому что ты — единственная, кто заставила меня поверить, что я могу быть кем-то большим, чем просто вор. Ты заставила меня поверить, что я могу быть героем. Ты дала мне надежду, Лавия. А надежда — это единственное, что у меня осталось.

Она шагнула ко мне и взяла мое лицо в свои руки. Ее пальцы были теплыми, несмотря на холод, и я чувствовал, как они дрожат — так же, как дрожало мое сердце.

— Я принимаю твою клятву, Халлас, — сказала она, и в ее голосе была сила, которую я никогда не слышал раньше. — Но знай, что я тоже клянусь. Я клянусь, что буду рядом с тобой. Что бы ни случилось, где бы ты ни был, я буду ждать тебя. Я буду верить в тебя. Я буду любить тебя.