Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 35)

— Испытания, — повторил Хелвард, и в его голосе была глухая, ледяная горечь. — Всегда испытания. Боги любят проверять нас, ломать нас, прежде чем дать то, что нам нужно.

— Драконы хранят это знание, — сказал Глеотхайн, и его голос стал тише, почти задумчивым. — Они — хранители древней магии, стражники границ между мирами. Только они могут дать благословение, только они могут открыть путь к короне.

Я отошел от трона и начал осматривать зал, изучая каждую деталь, каждую тень. Вдоль высоких, изукрашенных стен стояли статуи — императоры прошлого, застывшие в вечном, каменном молчании. Их лица были стерты временем, но в их позах, в их гордых, властных силуэтах чувствовалась сила и величие. Я проходил мимо них, рассматривая каждую трещину, каждую сколотую деталь, ища лазейку, путь к отступлению, если что-то пойдет не так. Это была старая, въевшаяся в кровь привычка вора — всегда искать выход.

И в этот момент я услышал звук.

Он был глухим, низким, почти неразличимым на грани слышимости, похожим на жужжание миллиона пчел, многократно усиленное эхом. Он доносился откуда-то из-под пола, из самой глубины скалы, из тех темных, забытых недр, куда не проникал свет. Я чувствовал, как он проникает в мои кости, заставляя вибрировать каждую клетку тела.

— Вы слышите? — спросил я, оборачиваясь к остальным. Мой голос прозвучал напряженно, почти испуганно.

— Да, — ответил Хелвард, и его лицо стало жестким, как камень. — Что это?

Звук становился громче, заполняя зал, отражаясь от стен и колонн, создавая зловещую, пульсирующую симфонию. Я почувствовал, как пол под ногами начинает мелко, но ощутимо вибрировать, словно под нами пробуждалось что-то огромное и голодное.

— Они идут, — сказал Глеотхайн, и в его голосе был ледяной, всепоглощающий ужас. — Твари. Они почувствовали запах живой крови. Они пробудились.

Пол начал трескаться. От центра зала, от подножия трона, во все стороны побежали тонкие, черные трещины, и из них, из темных глубин, начали вылезать они. Тысячи существ, сотни тысяч — они заполняли зал, как муравьи, потревоженные в своем гнезде. Они были похожи на людей, но меньше ростом — около полутора метров, с серой, пепельной кожей, гладкой и влажной. У них не было глаз — только глубокие, темные впадины, из которых доносилось то самое, жужжащее, пульсирующее гудение. Вместо ртов у них были огромные, круглые отверстия, усеянные рядами острых, как иглы, зубов, похожих на пиявки.

— Назад! — крикнул я, отступая к центру зала, подальше от трещин. — К трону! Быстро, все к трону!

Твари вылезали из трещин с пугающей скоростью, их гибкие, неестественно изогнутые тела двигались с отвратительной грацией. Они были сотнями, тысячами, и их было все больше.

— Огонь! — крикнул Глеотхайн, поднимая посох. — Они боятся огня!

Хелвард поднял руки, и из его пальцев вырвались ослепительные, голубые молнии. Они ударили в первую волну тварей, и те разлетелись в стороны, сгорая с пронзительным, душераздирающим визгом, но на их место уже лезли новые, и их было еще больше. Роза выхватила клинки, и ее движения, отточенные годами тренировок, стали быстрыми и смертоносными. Она рубила тварей, как траву, но их было слишком много, слишком.

— Их слишком много! — крикнула она, отступая под напором серой массы. — Мы не сможем их всех перебить!

— Отступаем к башне! — закричал я, указывая на узкий, темный проход, видневшийся в дальней стене. — Там есть выход, я видел его на карте!

Мы начали отступать к проходу, пробиваясь сквозь кишащую массу тварей. Гасмель схватил обломок тяжелой, каменной колонны и размахивал им, как дубиной, круша черепа тварей с глухим, мокрым звуком. Алмерик читал молитвы, и его руки, воздетые к небу, светились мягким, золотистым светом, от которого твари шарахались в стороны, шипя и воя. Тельма сражалась рядом с Розой, их клинки сверкали в полумраке, оставляя за собой кровавые следы.

Мы ворвались в башню, узкую и высокую, с винтовой лестницей, уходящей вверх, в темноту. Я захлопнул тяжелую, окованную железом деревянную дверь, и Гасмель, тяжело дыша, задвинул массивный, ржавый засов.

— Они пробьют ее, — сказал он, прислушиваясь к тому, как твари начинают биться в дверь с удвоенной силой. — У нас есть несколько минут, не больше.

— У нас есть свиток, — сказал Глеотхайн, доставая из глубоких складок своей старой, поношенной мантии древний, пожелтевший пергамент, покрытый сложными, мерцающими рунами. — Свиток переноса, созданный еще во времена империи. Он вернет нас в башню, в Амерту. Но у нас есть только один шанс, только одно использование.

— Тогда используй его! — крикнул я, чувствуя, как дверь начинает трещать под напором.

— Не сейчас, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд, как сталь. — Сначала мы должны взять корону. Без нее все было зря. Все жертвы, вся кровь — все будет напрасно.

Я посмотрел на трон, который виднелся в проеме двери. Там, на сиденье, на черном, полированном камне, лежал венец. Он был простым, без драгоценных камней, сделанным из темного, матового металла, который, казалось, впитывал свет, а не отражал его.

— Я возьму его, — сказал я, бросаясь обратно в зал, не слушая криков своих спутников.

Я бежал, уклоняясь от тварей, которые уже начали просачиваться сквозь щели в двери. Мои когти альдера сверкали в полумраке, разрывая серую, влажную плоть. Я прыгнул на возвышение, протянул руку, и мои пальцы коснулись холодного, гладкого металла.

И в этот момент венец рассыпался в прах.

Он превратился в золотистую, мерцающую пыль, которая осела на моих ладонях, на моей одежде, на черном камне трона. Я смотрел на это, чувствуя, как внутри меня все обрывается.

— Это подделка, — прошептал я, и мой голос сорвался. — Это фальшивка. Здесь никогда не было короны.

И в этот момент тьма пробудилась.

Из глубины зала, из-за трона, из самой сердцевины скалы начала подниматься черная, маслянистая субстанция, густая и пульсирующая, как живая, древняя кровь. Она росла с каждым мгновением, заполняя пространство, и из нее начала формироваться фигура. Высокая, стройная, величественная, с короной, сияющей тусклым, красным светом на голове, и с кубком, полным черной, дымящейся жидкости, в руке.

Голос разнесся по залу, глубокий, древний, полный ненависти, которая копилась столетиями.

— Глеотхайн, — сказала фигура, и я понял, что это тень императора. Его призрак, его гнев, его проклятие, запертое в этом месте навечно. — Ты пришел. Ты пришел, чтобы украсть то, что принадлежит мне. Как всегда, как во все времена.

— Император, — сказал Глеотхайн, и в его голосе была горечь, смешанная с болью. — Ты умер. Ты должен был исчезнуть, раствориться в небытии.

— Я умер, — ответила тень, и в ее голосе послышалась холодная, злая усмешка. — Но моя тьма осталась. Она росла все эти годы, питаясь ненавистью и страхом, которые вы, люди, производите в избытке. И теперь она сильнее, чем когда-либо.

Фигура шагнула вперед, и я увидел ее лицо — бледное, как смерть, с горящими, красными глазами, в которых горела бесконечная, всепоглощающая злоба.

— Ты предал меня, — сказала тень, глядя на Глеотхайна, и в ее голосе зазвенела сталь. — Ты был моим лучшим вором, моей правой рукой. Ты крал для меня, ты убивал для меня, ты проливал кровь во имя моей империи. А потом ты присоединился к восстанию. Ты помог разрушить все, что я создал.

— Ты был тираном, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд, хотя я видел, как дрожит его рука, сжимающая посох. — Ты уничтожал людей, превращал их в рабов, ставил опыты над ними, как над животными. Ты заслужил свою смерть, и ты знаешь это.

— Моя смерть ничего не изменила, — усмехнулась тень, и в ее усмешке было столько злобы, что воздух, казалось, сгустился. — Моя тьма осталась. И теперь она вернется, чтобы поглотить этот мир. Ты не сможешь остановить меня, Глеотхайн. Ты никогда не мог.

Тьма начала распространяться по залу, заполняя пространство, окутывая статуи и колонны. Твари за дверью бились с удвоенной силой, и я слышал, как дерево трещит, готовое вот-вот рухнуть.

— Свиток! — крикнул я, чувствуя, как паника начинает заливать мой разум. — Глеотхайн, используй свиток сейчас!

Архимаг поднял руку, и древний пергамент в его пальцах засветился ярким, золотым светом. Свет начал окутывать нас, теплый и живой, и я чувствовал, как мир начинает расплываться, терять очертания.

— Ты не сбежишь, — сказал император, и его голос, полный ярости, разнесся по залу. — Я найду тебя, Глеотхайн. Я уничтожу все, что ты любишь. Каждого, кого ты защищаешь. Ты не сможешь спрятаться от меня.

Свет стал ослепительным, заполняя все мое сознание. Я почувствовал, как меня затягивает в воронку, как мир исчезает, превращаясь в бесконечную, белую пустоту.

А потом была тьма.

Мы упали на холодный, каменный пол в башне Глеотхайна. Я слышал тяжелое, прерывистое дыхание, стоны и плач, и я чувствовал, как мое сердце колотится о ребра, как бешеный зверь, пытающийся вырваться из клетки.

— Мы живы, — прошептал я, глядя в высокий, темный потолок. — Мы живы, черт возьми.

— Мы вернулись, — сказал Глеотхайн, и в его голосе была глубокая, всепоглощающая усталость. — Но мы не нашли корону. Мы ничего не нашли, кроме призрака.

Хелвард сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его лицо было бледным, как смерть, и он смотрел перед собой пустым, стеклянным взглядом. Через клятву я чувствовал его эмоции — страх, отчаяние, гнев, и под ними — ледяное, всепоглощающее отчуждение.